Сидим с Шаманом на скамейке для наблюдения за льдами. Загляделся на лунную дорожку на море. Когда «вернулся», почувствовал-понял, что, в период наблюдения за лунной дорожкой был полностью отрешен от реальной ситуации.
Также понял, что, осознав и вербализовав это, я смогу хотя бы на секунды повторять «пойманное» состояние дома.
Шаман, однако, отнесся к моей «технике» без воодушевления и даже несколько скептически.
– Что это дает?
– Состояние свободы.
– От чего?
– Практически от всего.
– Пока не можешь знать, что такое свобода.
– Почему?
– Еще не был свободен.
– Понимаю. Зависимость от законов природы, общества, тела…
– Не был свободен с учетом тела.
– Только что отрешился от тела, общества и всего другого.
– Это шаг. Но говорю не об отрешении, а о свободе действовать.
– Ну, свобода действовать есть только у гегелевского Абсолютного Духа.
– О свободе действовать в этом теле.
– Видел таких людей?
– Да.
– Расскажи?
– Раз в конце сороковых помог бежавшим из Колымлага. В группе было трое свободных.
– Как определил?
– Была решимость жить свободно или умереть. То есть выше тела.
– Не совсем понял.
– Они четко осознали, что продолжать смиряться – нанести урон не только телу, но и Духу. И не боялись за тела.
– Это часто бывает. Например, в бою или даже в драке, споре, экстриме.
– В бою иногда, но не часто. В экстриме или споре вообще глупость – ради минутной одержимости рисковать телом. Говорю о длительном постоянном состоянии.
– Но так человек быстро угробит свое тело.
– Речь не о глупости, а о жизни с телом не только для тела.
– Так многие религиозные деятели могли?
– Да. Если еще без фанатизма, то были свободны.
– Какая же тут свобода – только одно направление.
– Свобода не во множестве направлений. Она в возможности заниматься тем немногим, что хочет твой Дух.
– Ты живешь один, чтобы не подстраиваться под ритмы других?
– Живу и в городах. А это – хорошая практика.
– Какая?
– Пожить одному на побережье.
– Что дает такая практика?
– Возвращение к собственному ритму.
– В городе невозможно?
– Именно одному. Почувствовал желание – сел, почувствовал – разглядел камень, почувствовал – встал на голову или наблюдаешь за волной. Не ленись и уже через день-два начнешь возвращаться к своему ритму.
– Как понять, что действуешь правильно в этой практике?
– Увеличится энергия, ровное настроение, резко поздоровеет тело.
Над нами солнечно, и вода в бухте ярко-синяя в солнечном свете. Только не везде. Далекий выход из бухты закрыт плотным серо-фиолетовым туманом. Для настоящей передачи цвета термина в языке пока нет. Его можно назвать контрастно-тревожным. Высота валика тумана метров пятьсот. Над ним солнце, голубое небо, кое-где видны вершины отдельных высоких сопок. А в тумане сразу пасмурно, промозгло и холодно. Каждый раз, когда такой «валик» накатывается, думаю: «Накроет или солнце его разобьет?»
От тумана пешком по кустам и кочке не убежишь, хотя можно «отбежать» так, чтобы туман тебя поглотил на несколько минут позже. Раз туман меня стал догонять часа за два до дороги, и я «бежал»[103] по его кромке до условленного места на трассе, где ждал сын. Потом мы на «Делике» сына оторвались, и туман накрыл город только через полтора часа, когда я уже вылез из душа и смотрел на него в окно, попивая чай. Не то что мы с туманом друг друга не любим. Но лишний раз показать нос…
Описание лет ежовско-бериевских репрессий представляется мне как тяжелый валик тумана, который люди видели, знали, что «накроет», только бежать было некуда. Или не могло быть таких решений у людей?
– А эти беглые зэки[104] потом сохранили свободу?
– Не знаю.
– А ты свободен в этом теле?
– Да.
– В чем твоя свобода?
– Сам определяю события своей жизни.
– А как ты чувствуешь себя свободным?
– Свободен как не боящийся смерти.
– Не страшно умереть?
– Плохо умереть, [не вылупившись][105], не возмужав, не построив духовную развивающуюся структуру.
– Ты построил?
– Да.
Смотрю в небо, лежа на спине. В синеве медленно проплывают кажущиеся маленькими из-за высоты белоснежные чайки.
Свободна ли чайка? Действительно ли летит куда хочет?
Много лет вижу чаек. В темноте сидят, в дождь сидят, в шторм без дождя сидят на своих скалах. Прилетают в мае и долго голодают, так как море действительно оживает, наполняется их пищей лишь к середине июня. В голодный период насиживают яйца. Рыбаки в шутку называют чаек «летающий желудок»: чайки постоянно заняты поиском пищи. Когда рыбы много, они уделывают камни и море у своих жилищ (птичьих базаров) пометом так, что иногда за километр чувствуется. Чайки постоянно орут громко и пронзительно, не могут не орать. Так они обо всем оповещают своих, передают не описания, а состояния. Многие магаданцы чаек недолюбливают: городские чайки начинают орать на крышах с рассветом, а ночи летом белые… Плюс помет. Например, крышу центрального корпуса СВГУ чайки уделали так, что запах почти весь год чувствуется в аудиториях верхнего этажа: студентки педфака ищут свободные аудитории на других факультетах и просят преподавателя провести занятия там.
Больная чайка одинока. Она не кричит, сидит и ждет смерти. Или ничего не ждет. Здоровая асоциальная чайка тоже обречена. Сила и жизненный принцип чаек – в стае. Впрочем, если физически здоровая чайка асоциальна – то нездорова психически. А асоциальный человек? Ответ очевиден – «тоже».
А Шаман? А я? Люблю побережье больше города, но большую часть жизни работаю в городе. И Шаман хоть раз во много лет, а отправляется пожить в городах. Теперь понятно почему. Неужели и Шаман порабощен социальной системой, как все мы? Начну расспросы издалека, не о нем.
– Как система порабощает человека?
– С помощью родителей. Ребенок стремится соответствовать их ожиданиям.
– Может ли ребенок противостоять влиянию системы?
– (Шаман ответил риторическим вопросом.) Может ли младенец противостоять маме?
– Зачем это системе?
– Став частью системы, человек поддерживает ее своей энергией.
– Рентабельно. Ребенок растет двадцать лет, а поддерживает систему – сорок.
– Гораздо раньше и часто дольше.
– Почему же взрослые, умные люди не выходят из системы?
– Система дает защиту, комфорт. Ты сможешь без них?
– Не знаю. Ты же смог.
– Это одна из цен свободы.
Одному человеку никогда не построить даже хрущевскую пятиэтажку. Нужны бетонные блоки, арматура, провода, розетки, стекла, перекрытия, сварочные аппараты, подъемные краны, бензин… Это все – система, которая начинается с поиска и добычи руд и нерудных материалов, типа щебня, и заканчивается для хрущевки подачей электричества и горячей воды с ТЭЦ.
Хочешь жить один в лесу – система тебя не поддерживает. Хотя все равно будешь пользоваться железным топором, ножом, чашкой и кастрюлей, всякими крючками-сапогами, то есть продукцией системы.
Можно забрать что-то из системы и уйти на определенный срок. И все равно потом придешь лечить зубы, обновлять обувь, закупать чай и соль… То есть не нужно иллюзий – без системы уже не прожить.
Вынужденный робинзон может выживать на побережье, добывая железо из плавника, нити из выброшенных морем канатов… Но и это потому, что он знает, что такое железо, что такое леса. Чтобы изготовить простейший гальванический разрядник и подавать сигналы SOS, нужны хотя бы минимальные знания по физике и химии. Откуда знания? Из социальной системы. Для чего подавать SOS? Чтобы вернуться в систему.
Однако отшельники, похоже, были всегда, и меньше их не становится, хотя человек из системы все более изнежен, неприспособлен. И далеко не все – беглецы от проблем. Много и относительно успешных, которые что-то ищут, следуют своим целям.
– Все же комфорт и безопасность не удержали бы всех в системе. Многих, но не всех.
– Да, есть более глубокая причина.
– Какая?
– Мышление.
– Человек не мыслит себя вне системы?
– Глубже. Мышление ребенка сначала возникает только для системы.
– Как функция системы?
– На твоем языке так.
– Как же ты мыслишь, живя вне системы?
– Не вне. Просто более широкая система.
– Но какие-то ограничители есть?
– Например, род, планета.
– Род – понятно. А как планета тебя ограничивает?
– Земное существо не может жить вне планеты.
– Ну да, и космонавты.
– Они несут с собой систему жизнеобеспечения, и ее хватает ненадолго. При этом быстро стареют.
– Так человек не будет жить на других планетах других звезд?
– Для долгой жизни там потребуется приспособление к новым системам. Немного другой человек.
– Такой, как ты?
– Чуть-чуть такой. (Смеется.) И я не только иначе мыслю.
– Так ты опасен для этой системы?
– Может быть, наоборот. Стагнация системы – смерть системы. Для выживания система должна развиваться. Как раз нужны такие, как я.
– А тогда ты не свободен.
– Чуть более свободен.
Прочел предыдущие записи и продолжаю размышлять. Ответ: «Чуть более свободен», – мне даже больше нравится, чем «совсем свободен». Это от преданности человеческой системе?
Интересно, Шаман может объяснить это «чуть более»? Оп, записал вопрос для Шамана.
– Вот ты жил в начале двухтысячных в Ярославле и в Москве. Современные люди свободны?
– Ни капли.
– Почему?
– Им кажется, что делают, что хотят. На деле – только приспосабливаются к тому, что случилось, и скептически обсуждают это.
– А более свободные есть?
– Очень мало.
– Почему?
– Слишком много времени и энергии жизни уходит на приспособление и обсуждение.
– А что делают более свободные?
– Умные несвободные хорошо приспосабливаются, а умные и чуть более свободные преобразуют ситуацию к своему проекту.
– Проект – это сделать деньги?
– Проект – это построение реальности.
– Но их реальность может не всем понравиться.
– Несвободные будут, как обычно, приспосабливаться и скептически обсуждать новую реальность.
– То есть более свободны, например, олигархи, капиталисты, а работающие на них – менее свободны?
– Есть жесткое порабощение привилегированной жизнью. В целом – одинаково порабощены. Я говорю о реальности мышления и действования.
На побережье погода меняется мгновенно. Сейчас печет солнце, а в следующую минуту – солнце закрыто облаком, подул ветерок, сразу холодно. Море холодное, и под грунтом в тридцати-пятидесяти сантиметрах мерзлота – без постоянного притока солнечной энергии тепло не держится и минуты. А если еще одежда мокрая после лодки с волной или болота…
С неудовольствием смотрю на надвигающиеся облака. После выхода в море и возвращения по накату мокрая одежда развешена на воткнутых в кучи камней и плавника палках. Еще бы часик тепла с ветерком. Шаман что-то говорил об управлении реальностью. Но это в шутку мысль. Даже если Шаман может, я не буду просить менять естественный ход вещей из-за невысохшей робы. Да и он пошлет.
– Что дает более свободным построение реальности?
– Практику построения реальности.
– Они это осознают?
– Я сказал «чуть более свободны», а не «свободны».
– Так в чем разница между «более» и остальными?
– Это тебе пока не понять.
– Я знаю, не хватает практики. Но хоть слова без понимания.
– (Шаман, как обычно, реагировал на иронию лишь небольшой паузой.) Их идеи более свободны.
А, так идеи бывают более свободны и менее свободны. То есть они обладают индивидуальностью и свободой воли. Оп! Знак. Вот как, оказывается, дает о себе знать платоновский мир идей. Шутить-то тут не нужно, так оно и есть.
– Но идеи не могут быть свободны, они должны придерживаться самих себя.
– Свобода идеи в ее развитии.
– Так это же… диалектика, противоположность.
– Да. (Шаман хохотнул.) Только не «диа», а «три». А потом – пять и семь.
Удосужился похвалы Шамана.
Привез из Греции и притащил в домик на побережье, несмотря на вес, два бюстика – Аристотеля и Сократа. Хотел и Платона, но не нашел. Днем они смотрятся необычно под неровным окошком на столе из еле обтесанного топором плавника. Но вечерам при игре пламени свечи и печки «меняют выражение лиц», помогают размышлять. Это действие Шаман назвал красивым.
Мне не важно, какими они были в быту. Важно, что могли подниматься над бытом и размышлять о нетленном. Их физические тела давно истлели, а идеи продолжают жить и развиваться. И сами они – как идеи.
Похоже, Шаман продвинулся в постижении мира идей.
– Если идеи субъектны, то они чего-то хотят, добиваются?
– Да. Не побоишься об этом написать?
– Нет. Если и есть жизнь после смерти, то это должна быть активная жизнь.
– Так и есть.
– Продолжается учение, развитие, изменения, борьба?
– Теперь ты ближе к свободе.