Я уже и сам был не рад, что невольно раскрыл глаза следователю Маркелову на неоднозначную и, как оказалось, противоречивую фигуру его сослуживца. На капитана Сафина. Который до этого дня вроде бы слыл в местном УКГБ примерным членом партии и крепким семьянином. А так же принципиальным поборником традиционных и скрепоносных супружеских ценностей. Но по какой-то неведомой причине, или же по какому-то досадному недоразумению он едва не оказался жертвой болезни. До крайности неприличной для офицера КГБ СССР. И, самое главное, хвори, слишком уж экзотической. Ведь, что ни говори, а цыганский сифилис и цыганские песни с огненными плясками, это не совсем одно, и то же. Н-да, как-то нехорошо получилось…

— Да не волнуйся ты, старший лейтенант, отпущу я твою информаторшу! Сказал, что отпущу, значит, отпущу! Я слово своё всегда держу! — плакатным пафосом прервал мои чаянья об отдыхе так некстати перевозбудившийся Виктор Юрьевич, — Но ты сначала вот, что мне скажи, Корнеев, ты случаем ничего не перепутал? Это я тебя про этого мудака, про Сафина спрашиваю? Ты честно мне ответь, откуда ты про его сифилисные приключения знаешь? — не желал униматься майор, нетерпеливо теребя меня за рукав и требовательно заглядывая в глаза.

Еще совсем недавно, буквально, какой-то час назад, этот прожженный комитетовский волчара казался мне непробиваемым бронтозавром. Цинично-умным и эмоционально уравновешенным. Как железный танк и как компьютер самого последнего поколения. Теперь же всё поменялось. Глаза электронного звероящера утратили ледяное равнодушие и прежнюю стеклянно-пластмассовую бесстрастность. Произошло какое-то чудо. Прямо на моих глазах гэбэшный майор из холоднокровной рептилии превратился в самого обычного человека. С полным набором далеко не самых лучших, но несомненно, живых чувств. Главным из которых было желание отомстить. И как мне показалось, это непреодолимое желание сумело подавить его способность к рациональному и беспристрастному мышлению.

Мы с чекистом уже стояли за воротами цыганского подворья, куда он меня настойчиво вытолкнул. Громко захлопнув за нами калитку. И строго наказав всем остальным участникам следственно-поисковой процедуры ожидать его во дворе.

— Если честно, товарищ майор, то ничего особенного я про Михаила Мухамедзяновича не знаю, — вынужден был я разочаровать комитетчика. — Я вообще только сегодня впервые в своей жизни его увидел! — уже привычно пожал я плечами, озабоченно поглядывая на «Волгу». На заднем сиденье которой кручинилась Роза Мирославовна, — Но зато в одном я точно уверен, товарищ майор! Уверен, потому что сам своими глазами всё видел! Когда мы из Ленинского райотдела к вам в Управление ехали, капитан Сафин сильно волновался. И потому по пути к вам мы в городской кожвендиспансер с ним заезжали. А там они с гражданкой Радченко вместе вовнутрь здания заходили, это я тоже видел! И назад потом они вышли рука об руку! — глядя честными глазами в лицо Маркелова, резал я сермяжную правду-матку. Которую, как известно каждому правдивому человеку, говорить всегда легко и приятно.

— Зачем? На хрена ему вдруг кожвен понадобился? Ну, чего ты буксуешь, старлей⁈ — нетерпеливо прервал затянувшуюся паузу майор, — Зачем они туда заезжали и зачем заходили? Ты только не говори мне, Корнеев, что не знаешь этого! Ну⁈

— Но, Виктор Юрьевич, я же не Хоттабыч! Я в чужую голову залезать не умею. А потому я точно знать не могу, зачем они туда ходили, — не поддаваясь на суетливые понукания, обиженно протянул я, — Но насколько я с его слов понял, товарищ капитан в КВД просто провериться хотел. На всякий случай и на предмет наличия национального сифилиса у гражданки Радченко, — снова и еще более неуверенно пожал я плечами, — Уж очень он переживал насчет того, что мог от неё эту заразу подхватить. А еще я хорошо помню, как он говорил, что у него жена, две дочки-школьницы и в придачу очень строгая тёща! Сильно опасался товарищ Сафин, что эту нехорошую болезнь он в свою семью принести может! Не дай бог, говорит, если у меня, то есть, у него, у товарища капитана, вдруг с конца закапает! Боялся он, что тёща его тогда озлобится и в вашу парторганизацию скандалить пойдёт! И еще он говорил, что его за такую редкую болезнь из КГБ в народное хозяйство выгонят. Он мне так и сказал, не хочу, говорит, уходить из конторы без пенсии по выслуге лет! — как можно полнее и ближе к оригинальному содержанию, постарался я правдиво изложить нашу недавнюю перебранку с Сафиным.

Я добросовестно кололся, а между тем, с каждым произнесённым мною словом глаза следственного майора менялись. Они теряли своё прежнее спокойствие и былую уравновешенность образцового, и хладнокровного чекиста. Постепенно наполняясь огнём праведного гнева, как это и положено для нормального советского моралиста. Стремительно утрачивая стылый оттенок мутного льда, зеркала чекистской души разгорались всё ярче и ярче. И как мне показалось, разгорались они жгучей непримиримостью разведённого коммуниста. Священной непримиримостью с подлым блядством в рядах оперативного состава КГБ СССР.

— Виктор Юрьевич, ей богу, вы бы лучше сами в КВД зашли и поинтересовались, чем капитан Сафин там занимался! Он ведь наверняка в этом заведении своей ксивой махал, чтобы их с Радченко без очереди приняли. А это значит, что никак не могли его там не запомнить! Простые граждане такое обычно долго помнят. Тем более, что товарищ Сафин посетил КВД в компании с такой красивой барышней! — кивнув на гэбэшную «Волгу» с цыганской начинкой, ненавязчиво надоумил я своего коллегу по следственному цеху.

— Ну-ну… Так какой, ты говоришь, это КВД? — деловито задумался внезапно повеселевший майор, что-то сосредоточенно прикидывая в своём гэбэшном уме, — Городской? Это, который в центре, на Красноармейской? — в его глазах блеснул тот самый охотничий азарт, появления которого я еще совсем недавно так опасался заметить. Из-за грустной перспективы полноценного обыска владений Иоску, а стало быть, и моей бессонной ночи.

— Так точно, товарищ майор! Всё верно вы поняли, тот, который на Красноармейской! — честно подтвердил я местонахождение городского храма аморальных прелюбодеев. И всех прочих счастливых обладателей чесотки, триппера и сифилиса.

— Слушай, Корнеев, а давай-ка мы твою Радченко на этот счет порасспросим⁈ — еще больше оживился следак, глянув в сторону своей машины. — Ей-то чего скрывать⁈ В коммунистической партии она, я уверен, не состоит и в Комитете она у нас тоже не служит! — развязно гыгыкнул он, подмигнув мне почти по-приятельски, — Пусть твоя цыганка нам сама расскажет, зачем это они с Мишей Сафиным в КВД заходили, а?

Мне эта идея не понравилась. По той причине, что не хотелось подвергать Радченко дополнительным унизительным расспросам. Роза и без того сегодня претерпела безосновательные неудобства. Она абсолютно зазря в КВД заголялась и затем еще на «вертолёт» громоздилась для осмотра. А потом еще и биоматериал из своей «рогатки» сдавала ни за что, и ни про что! И, как это ни прискорбно признать, но всё это она пережила по моей милости.

— Да, чего она вам нового может рассказать, Виктор Юрьевич⁈ — с безразличным скепсисом в голосе хмыкнул я, — Ну расскажет она вам во всех подробностях, как у неё мазок брали! И, что⁈ Много чего вам это знание даст? Ведь всё равно, того самого, о чем товарищ капитан с докторами беседовал, она вам не скажет. Просто потому что не знает этого, да и знать не может. А про какие-либо иные подробности, если они и имели место, Радченко будет молчать даже под пытками! Уверяю вас, товарищ майор, эта Роза упрямая, как осёл! Вернее, как самка осла. Уж вы мне поверьте, я её хорошо знаю! — тяжко вздохнув, я удрученно покачал головой, показывая, как настрадался от упёртой немногословности Розы во время следствия.

— Я бы всё же на вашем месте сначала с медперсоналом кожвендиспансера по этому поводу пообщался. Честное слово, так лучше будет!

Поначалу начавший было хмуриться майор, снова просветлел лицом и даже довольно ухмыльнулся. А глаза его еще шибче блеснули хищным инквизиторским огнём завистливого евнуха. Только что за яйца поймавшего голого дворцового челядина в гареме своего падишаха. Похоже, что тот самый лишний год, перехоженный Маркеловым в капитанских погонах, в его душе до сих пор не перегорел. И остывшим пеплом еще не покрылся.

В эту минуту я окончательно осознал, что очень скоро все помыслы, равно, как и всё свободное время невзлюбившего меня гэбэшного капитана сменят своё направление. Почему-то моё сознание наполнилось твёрдой уверенностью в том, что все переживания и заботы товарища Сафина будут теперь связаны с чем-то другим. С чем угодно, но только не с тем, как побольнее досадить героическому следователю из МВД Сергею Егоровичу Корнееву. И как усадить красотку Розу в далёкий мордовский лагерь за сущую безделицу. По досадному недоразумению выразившуюся в виде распространения ею фальшивых казначейских билетов.

Потрепав меня по-бульдожьи еще какое-то время и, не добившись никаких дополнительных сведений, порочащих его соратника по защите государственной безопасности, майор Маркелов наконец-то от меня отстал. Он дождался, когда я заберу из его машины цыганку и, лениво махнув рукой в ответ на моё вежливое «До свиданья!», скрылся за воротами наркобарона. Который по совместительству оказался еще и фальшивомонетчиком.

А я, бесцеремонно уцепив Розу за руку, без лишних церемоний затащил её в свою машину. Где в течение получаса или около того, вбивал в её голову жизненно-важные инструкции. Наущая заметно напуганную и уставшую, но всё такую же симпатично-сисястую жульчиху, чего ей можно говорить и делать. А, главное, чего ни в коем случае ни делать, ни говорить нельзя. Для собственного успокоения иногда требуя от неё дважды повторить высказанные мной тезисы и рекомендации.

И только после того, как более-менее уверился в усвоении слитого в Розу интеллектуального материала, я выпустил её на волю. Но перед этим, поколебавшись, дал ей домашний телефон Паны. На всякий случай, потому что своего нового рабочего я еще не знал. Затем, проклиная свою душевную доброту к мировому цыганскому этносу и к отдельным его представительницам, завёл двигатель. И аккуратно объезжая колдобины цыганского посёлка, тронулся в сторону дома. Туда, где меня с нетерпением ждали мои единственные в этом мире родственники. Мои Пана Борисовна из Израиля и Елизавета Дормидонтовна из Урюпинска. А так же вожделенный душ, ужин и до самого завтрашнего утра диван с чистыми простынями…

Всё это было вчера. А сегодня я, свежий, выспавшийся и красивый, как новенький юбилейный рубль с шароголовым Лениным на аверсе, явился к своему руководству. Как обычно, на утреннюю оперативку. И теперь, стоя среди негромко галдящих коллег в коридоре, прикидывал, сколько еще продлится моё пребывание в следственном отделении Октябрьского РОВД.

— Корнеев, а правду говорят, что ты в розыск переводишься? — одарив меня желтозубой улыбкой, с бесцеремонным вопросом обратилась ко мне Алдарова.

Народ сразу же умолк, прекратив негромкое, но интенсивное общение и как по команде, повернулся ко мне. Даже Лидия Андреевна Зуева, прекрасно осведомлённая о моей межвидовой миграции, напряглась и удивлённо уставилась на меня. Будто бы услышала ранее неведомую ей новость.

Пришлось выныривать из вялотекущих дум и быстро соображать, что же ответить алчущим новостной правды сослуживцам. Прикинув, что скоро они и так всё узнают, я не стал отпираться. Сказав, что да, рапорт о моём переводе в «угол» уже подписан и, что скоро я буду служить этажом выше.

Коллеги застыли в изумлённом молчании. Явно не понимая смысла такой рокировки. Хорошо понимая, что, если коллектив не узрит в моём странном поступке понятной ему логики, то скучно мне в ближайшие дни не будет. Потому что от сплетен, толков и самых наиглупейших вопросов я начну задыхаться уже к завтрашнему вечеру. Сначала меня начнут задрачивать мои товарищи по следственному отделению, а потом к ним присоединится весь личный состав Октябрьского РОВД. Последние события, связанные с моим досрочным возвышением в звании, лишь добавят масла в огонь общественного креатива.

— Меня зам по опер Захарченко в розыск пригласил! — осторожно пустился я в пояснения, — Он мне должность старшего опера пообещал! Через три месяца, — добавил я аргумент, который в какой-то степени мог бы объяснить мой переезд на третий этаж. Всё-таки переход с рядового следователя на должность старшего опера, это какой-никакой, но всё же карьерный рост. Пусть и номинальный.

Сказать, что переводов из следователей в опера не бывает, было бы, наверное, неправильно. В жизни случается всё, что угодно. Возможно, такое бывало и там, где я когда-либо служил. Но я этого не почему-то помню. Такие нелогичные перемещения возможны в откровенно утилитарных случаях. Например, когда потолок должности рядового следака не позволяет получить следующее звание. А более высокой вакансии в том же следствии тоже нет. Тогда человека формально переводят в другую службу, хоть в ОВО или ГАИ. Где человек спокойно получает свою очередную звезду. А потом в новых погонах возвращается назад. Тоже формально, ибо по факту он из-за своего стола не вставал и никуда не уходил. Но этот случай не про меня.

— Врёшь ты, Корнеев! Врёшь, как всегда! — за моей спиной раздался радостный и в один миг помолодевший голос старшего следователя Шишко, — Не мог Виталий Николаевич тебя на должность старшего опера позвать, занята она уже! Я это совершенно точно знаю! — Шишко заливисто и не ничуть сдерживая своих положительных эмоций, гомерически захохотала, — Тебя дурака простодырого просто обманули! Ну, чего вылупился⁈ Говорю же, надули тебя, Корнеев! Чтобы из нашего следствия тебя куда подальше убрать!

Служивый люд обоих полов и разных званий, увлёкшись разоблачающей отповедью Риммы Моисеевны затаил дыхание, и замер, надёжно впав в ступор. Потом, через короткое время хором наполнил свои лёгкие необходимой дозой кислорода. И от скандальной толстухи дружно повернулся ко мне. Дабы вкусить ярких эмоций уже с моей стороны. В любом случае ожидая чьего-то посрамления. Неважно, моего, либо Шишко.

Но, как всегда всё испортила младший инспектор группы учета следственного отделения.

— Заходите! — по-страусиному, но только наоборот высунула из-за двери свою голову хмурая Тонечка, — Чего вы замерли, как неживые? Говорю же, Алексей Константинович ждёт!

Коллектив отмер и разочарованно загудел. Но, как бы ему не хотелось продолжения репризы, ослушаться команды Антонины народ не посмел. Оглядываясь на меня и возбуждённо перешептываясь, независимые процессуальные лица Октябрьского РОВД сдвинулись с места. Сначала они начали втягиваться в группу учета, а потом и в кабинет начальника СО.

Последними в кабинет Данилина вошли мы с Лидой. Зуева, пока дошла до своего места, оглянулась на меня раза три или четыре. Не знаю, что было написано на моём лице, но смотрела она на меня с материнской жалостью. Впрочем, я не думаю, что так уж сильно отразились на моей физиономии те чувства, которые я сейчас испытывал. Уж, что-что, а держать покер-фейс я научился давно и качественно. Маловероятно, что кому-то из присутствующих, в том числе и Шишко с Ахмедхановым, удалось насладиться кислым видом моей рожи.

Сомнений в обоснованности громогласного счастья старшей следачки я не испытывал. Да, каким-то особо острым умом она не блещет. Но и непроходимой дурой её тоже не назовёшь. Должность старшего, да и не только старшего следователя никак не совместима с человеческим материалом малоумного качества. К тому же все в РОВД знают о том, что у Шишко есть давняя подружка в отделе кадров городского УВД. Благодаря которой Римма Моисеевна всегда и раньше всех бывает в курсе любых кадровых перестановок.

Но вместе с этим в моей голове никак не складывалось понимание произошедшего. Какое-никакое, но о Виталии Николаевиче Захарченко определённое представление у меня уже сложилось. И оно никак не вяжется с тем, что я минуту назад услышал от мадам Шишко. Что-то здесь не так! И это «не так» мне желательно понять как можно раньше.

От невесёлых раздумий меня отвлёк болезненный тычок в бок соседствующего со мной коллеги.

— Проснись, Корнеев! — услышал я до боли родной голос майора Данилина, — Тебе вопрос повторить?

Я поднялся со стула и покаянно извинился перед Алексеем Константиновичем.

— С кировской сто пятьдесят четвёртой когда закончишь? — задал он самый волнующий его вопрос, — Обвинительное заключение готово? Или Лидии Андреевне придётся его за тебя дописывать? — вытягивая из пачки сигарету, на удивление добродушно задал он следующий вопрос.

Я бодро заверил пока еще своего шефа, что у меня по цыганской спекуляции не только «объебон» готов, но и дело уже подшито.

— Ну и молодец! — впервые за всё время нашей совместной службы похвалил меня Данилин и улыбнулся, — Остальные дела Зуевой передашь и с завтрашнего дня уже выходи к Тютюннику! Приказ на тебя еще вчерашним числом подписан! — еще шире растянул он губы в счастливой улыбке. — Ты иди, Корнеев, собирай дела для передачи, я тебя больше не задерживаю!