Из Зубчаниновки я возвращался в город расслабленно, медленно и почти печально. Неукоснительно соблюдая разрешенный ПДД скоростной режим. Даже тогда, когда можно было невозбранно надавить на педаль газа и кого-нибудь обогнать, я не торопился. Сегодняшних событий с лихвой хватило, чтобы пресытиться приключениями и на месяц вперёд. Рано или поздно, но когда-то всему приходит конец. Пришел он и моим запасам душевных сил. И я был рад, что безумный день не менее безумного Фигаро в облике старшего лейтенанта Корнеева тоже близился к своему завершению. Удивительно, но к этому вечернему часу внутри меня не было уже ни азарта, ни страха, ни даже адреналина. Лишь тягучая, всепроникающая усталость, похожая на похмелье после многодневной пьянки в кругу верных собутыльников. Усталость от бесконечной подковёрной войны в стенах, которые должны быть крепостью правоохранения, почему-то зачастую оказывались змеиным клубком. Таким, как, например, сегодня. Вчера бандитствующие диверсанты из чернореченского разведбата, а сегодня уже алчущая неправедных доходов свидетельница и надроченные на обязательный, и скорый результат гэбэшники. Интересно, а завтра кто будет изводить мою израненную и неустойчивую психику? И самый главный вопрос, когда эта сумасшедшая карусель наконец остановится? Когда сидящий в моей голове юноша со взором горящим, постареет и наберётся ума? И, желательно, чтобы еще мудрости? Потому как моя за ним не всегда поспевает.

Ни с того, ни с сего, но мне невольно вспомнились благополучно упокоенные чернореченские военбыки. С бессовестной отчаянностью польстившиеся на преступно нажитые цеховиком Водовозовым богачества. Те самые сокровища, которые впоследствии достались мне в виде благотворительных пожертвований от наследников спиртоводочной мафии. От воспоминаний о бандитствующих военнослужащих по спине прокатилась осклизлая изморозь. Я не инфантильный кладовщик Алёша и хорошо понимаю, что будь вояки чуть поумнее, не такими жадными и оттого торопливыми, то всё могло бы развернуться по-другому. Тогда не они бы сейчас остывали в погребе убиенного ими Никитина, а я. И не в благоустроенном склепе с лёгким амбре прошлогодней картошки, а где-нибудь в засраной, и зассаной лесной полосе. Или в какой-нибудь вонючей яме за ближайшей городской помойкой. На гастрономическую радость крысам и бродячим собакам.

Узнав у пленных всё, что мне было необходимо, я на какое-то время завис, поддавшись неожиданно нахлынувшему приступу гуманизма. По всему судя, в не единожды травмированном интеллекте опять проклюнулся юный и оттого неуместно добрый комсомолец. Именно для данного случая непозволительно добрый. К счастью, контроль над ним я полностью не утратил и припадок глупого милосердия подавить успел вовремя.

— Отпусти нас, старлей? — в который уже раз принялся увещевать меня бригадир военных разбойников, — Богом клянусь, забудем мы про тебя! Не увидишь ты нас больше никогда!

Не знаю, может, он и в самом деле сейчас верил в то, что мне обещал. Но это сейчас. А через день-два или самое много через неделю всё в его голове поменяется. Причем кардинально. Не может не поменяться. Он хищник, а у хищников по-другому не бывает. Даже будь Савватеев один у меня в плену, он бы всё равно всего этого мне не простил. Ни в жисть, ни за что и никогда. Ни того, как я его обдурил, фактически, как дефективного пионера из вспомогательной школы, ни избиений с пытками «ласточкой». И я бы тоже этого никогда никому не простил. Но в данном случае ситуация усложнялась еще и тем, что в «бэховском» подвале старший прапор оказался не один. Унизительные и по-настоящему болезненные сутки в никитинском погребе он провёл в обществе своих подчинённых. Для которых до того он был командиром и главным авторитетом в их жизни. Старший группы, это не командир полка и даже не ротный. А уж, тем более, не замполит самого любого уровня. Старший группы, это отец родной и полномочный представитель господа всевышнего на грешной земле. И так получилось, что его верные адепты-подчинённые воочию наблюдали, как ломали их старшего. И как он сломался. А, кроме того, осыпанная бриллиантами морковка, подвешенная перед носом всей этой злодейской троицы, по-прежнему осталась бы для них актуальной и по их разумению досягаемой. Поэтому слюна, которую изначально выделили на золотовалютный корнеплод трое воен-му#даков, течь с каждым последующим днём их жизни будет только обильнее. Она кислотным водопадом будет стучать в их сердца пошибче любого отцовского пепла. Непрерывно и гулко. Как вечевой колокол при нашествии татаро-монгольских оккупантов. Будет стучать и кипеть вместе со жгучей ненавистью по отношению к коварному и беспредельно жестокому менту Корнееву.

Нет, никак нельзя быть с этими уродами человеколюбивым и великодушным. Месяц, а то и того раньше, но они снова придут за мной. А во второй раз мне может не повезти. Фортуна любит дураков, но никак не самонадеянных и доверчивых дегенератов. Да и ребята эти в следующий раз будут гораздо собранней и продуманней. И вот тогда эта жизнь повернётся ко мне жопой и покажется всей своей неприглядной изнанкой. Такой изнанистой, что даже не хочется представлять, насколько она окажется для меня неприглядной и болезненной. Так что нет, не хочу я пережить второго их пришествия в мою и без того беспокойную жизнь. И быть тренажером для отработки на практике методов интенсивного дознания я тоже не хочу.

— А на хрена вам столько денег? — чтобы как-то отвлечь быков, уже приговорённых мной к закланию, затянул я словесную волынку. Прикидывая, кого из троицы буду валить первым, — Денежное довольствие у вас, дай бог каждому! Обмундирование, паёк и все прочие блага! Какого черта вы на душегубство пошли? На фига вы майора убили?

В ответ на мой праздный, и, в общем-то, риторический интерес по поводу кровопролитной корысти, загалдели сразу все трое. В том числе и молодой головорез-рулевой.

— Мне через три года выслуга подходит! — с жаром и громче всех загудел Савватеев, находившийся ко мне ближе других, — Из служебки в военгородке попрут, а когда своё жильё будет, еще неизвестно! Дом хотел купить, машину, ну и вообще…

— Не пи#зди, военный! — грубо оборвал я старшего прапора, беззастенчиво решившего поправить своё благосостояние за счет моего смертоубийства и уже состоявшегося никитинского, — Вашего брата при увольнении в запас жильём обеспечивают! Понятно, что не в Москве и не в Питере с Киевом. Ну, так ты ведь и не москвич, как я понимаю? Откуда ты родом, Савватеев? Призывался ты откуда?

Забалтывая вояк, я уже определился с очерёдностью их утилизации. И потихоньку, чтобы не растревожить их раньше времени, начал изготавливаться к стрельбе. Если поймут, что совсем скоро я начну их исполнять, то неизбежно впадут в панику. И тогда начнётся цирк и космическая круговерть. С тремя дикими конями-бугаями. Тогда на них и «Калаша» с двумя магазинами может не хватить.

— Череповецкий я! — тяжело вздохнул главарь идейных борцов за кровавые денежные знаки, — Слышал песню про этот город?

Не дожидаясь моего ответа, старший прапор начал хрипло напевать гимн своей малой родины: «На реке Шексне вонючей стоит Череповец е#бучий. Чугун там сталевары льют, а „химики“ их жен е#бут». — Там я вырос. И призывался тоже оттуда!

Эту неприличную песенку я слышал еще в своей прошлой жизни. От тех же «химиков», отбывавших свои прежние судимости на стройках народного хозяйства в Череповце.

Когда-то давно, еще до второй волны повальной индустриализации СССР, с какого-то перепоя наше правительство постановило строить в краю, экологически чистом и с прекрасной природой, гигантский металлургический комбинат. И надо сказать, что его там построили. Несмотря на то, что руду к нему пришлось везти за тыщу вёрст. Построили, со всей страны нагнав в доселе спокойный и патриархальный городок Череповец херову тучу биологического мусора. В виде осужденных уголовников всех мастей. В большинстве своём, так называемых «химиков». После чего славный город и его округа перестали быть чистыми. Как в экологическом смысле, так и в социальном. Оранжевые речки и фиолетовый снег раскрасили допреж скучную и размеренную жизнь коренных аборигенов. Ну и завезённый в огромном количестве спецконтингент местным жителям так же соскучиться не давал. Ни жителям, ни, тем более, жительницам.

— Я в эту помойку даже по приговору трибунала не вернусь! — с добавлением длинного витиеватого, но непечатного конструкта, злобно прохрипел старший злодей. Без какого-либо, хоть мало мальского почтения к своей малой родине.

Он еще что-то хотел добавить непатриотичного к уже сказанному, но не успел. Его затылок, в который вошла пуля «ТТ», был первым. Понимая, какой грохот от выстрела будет в таком мелком объёме, я заранее приоткрыл рот. Далее наступил черёд Лаптева, а затем и водилы. Каждому из приговорённых хватило по одной пуле. Даже с учетом того, что я торопился и стрелял быстро. Чтобы не травмировать психику сидящего в мозгу юнца. Исключительно для того, чтобы никто из казнённых спецов не успел обернуться и встретиться со мной глазами. Меня старого, это не сильно впечатлило бы, а вот как отреагировала бы моя вторая и более ранимая половина разума, я не знал. Потому и рисковать мне не хотелось. Что ни говори, а три, за раз простреленных головы, это многовато. Особенно, если это головы тех, с кем ты только что разговаривал. Много даже для тёртых жизнью мужиков, видавших самые разные виды. Кровь и теплые мозги в сочетании со сгоревшим порохом воздуха не озонируют. Да еще в сырой и затхлой конуре такого невеликого размера.

Особо приглядываться не понадобилось. Даже при чрезмерно экономном освещении сорокаваттной лампочки было видно, что контроля не нужно. И хорошо, что стрелять пришлось из «ТТ», а не из «ПМ». У «Макарова», с его тупой пулей, на выходе из головы кровавых брызг получилось бы намного больше. Как и ошмётков мозгового вещества. А иногда от «ПМ» в головах получаются такие выходные дырья, что их и шапкой не всегда прикроешь.

Оставлять себе этот использованный ствол я в любом случае не планировал. Поэтому шариться по полу и мелочно занудствовать, собирая отстреленные гильзы не стал. Тем более, что пуль здесь всё равно не найти. Появляться в этом гараже впредь я больше никогда не собирался. Если, конечно, меня доказательно не привяжут к трём военным жмурам и не привезут сюда на «уличную».

Нет, совсем не вдруг меня посетили мысли о трёх упокоенных бандитах. Это во мне сработала многолетняя привычка к анализу всех тех совершенных действий, за которыми могут последовать серьёзные неприятности. А в данном случае, цена этих неприятностей будет очень немалой. Ничего больше которых просто не бывает. Но только в том случае, если где-то я допустил ошибку или небрежность. Однако, сколько я ни думал и ни вспоминал, косяков в своих вчерашних и сегодняшних действиях я так и не обнаружил.

Если по хорошему, по науке, то следовало бы еще и двух баб зачистить. И тогда стерильность была бы, как в операционной. Но всё дело в том, что в отличие от безвременно усопших, я не служу в Черноречье. И к ГРУ Генштаба МО СССР с его славными традициями, никакого отношения не имею. Я из другого ведомства и поэтому мне придётся рискнуть. Так что по всему выходит, что повезло блядовитой бабке Ирсайкиной, по-родственному передавшей мне как воровскую кассу, так и свои нетрудовые накопления. И вдовице главного технолога, не вовремя распустившей язык, тоже повезло. Ох уж эта моя мягкотелость! Не кабаки и бабы, а именно она когда-нибудь доведёт она меня до цугундера! Н-да…

Мысли снова вернулись назад. Перед глазами будто бы раскрылась живая картинка. Выходя из гаража наружу, я засунул еще теплый «ТТ» за пояс. Как обычно, сзади. Еще вспомнилось, как свежий после гаража и подвала и, по-осеннему прохладный воздух ударил в голову. Пахнув запахами двора и вроде бы пылью, и еще чем-то. Кажется какой-то далекой жареной картошкой. Разум добросовестно начал вытаскивать из памяти все мелочи, которые я на автомате тогда заметил и зафиксировал в сознании. Вспомнилось, как глубоко вдохнул, пытаясь вытеснить из легких запах крови и пороха. Но, как мне тогда показалось, этот смрад намертво въелся в ноздри и в лёгкие. Стоял в носу и во рту едким кисло-металлическим привкусом. Странно, может, это пацан-донор во мне так болезненно рефлексирует?

Впрочем, это всё вторично, сейчас самое главное это то, что мир не заметил, что в его подземельной подкладке произошла маленькая человеческая катастрофа. В масштабах этой вселенной маленькая, но крайне печальная для троих недобрых существ.

Память опять услужливо подсказала, что мысль о том, что делать дальше, пришла сама собой и уже давно. Еще до того, как я зашел в гараж. Ствол надо было потерять. Навсегда. Греющийся о мою поясницу «Токарев», с его гремучей родословной, был слишком токсичен для того, чтобы хранить его даже в самой тайной захоронке. И пользоваться им в дальнейшем тоже было уже нельзя. Традиционным и самым лучшим вариантом для очищения была вода. Глубокая, желательно, с илистым дном и совсем необязательно, чтобы с сильным течением. Минутах в двадцати от никитинского гаража, слава богу, была речка. Издалека и неспешно протекающая в сторону Волги. Её я еще позавчера выбрал для реализации спецмероприятия под кодовым названием «Прощай оружие!». Проехав Хлебную площадь, элеватор и не доезжая пары километров до Южного моста, я свернул на грунтовку, ведущую к старому, полуразрушенному причалу, где когда-то грузили лес.

Вроде бы почти центр города, но благодаря осенней поре, вокруг не оказалось ни машин, ни людей. Где-то в камышах крякала утка, и этот простой, жизнеутверждающий звук резанул по слуху своей обыденной нелепостью. Оглядевшись еще раз, я достал пистолет и отщелкнул почти пустой магазин. Размахнувшись, зашвырнул его как можно дальше от берега. Потом осторожно, чтобы ничего не уронить, разобрал «ТТ». Затвор, возвратную пружину, ствол, рамку… Все эти детали, еще хранившие тепло моей спины, я поочерёдно закинул в по-осеннему тёмную воду и в разные стороны. Подальше друг от друга. Очередной тихий плеск, круги на воде, и река, неспешно текущая в сторону самой главной русской реки, приняла в себя еще один кусочек чужого греха. Отныне этот пистолет не был целым механизмом. Он превратился в разрозненные железки. Лежащие на заиленном дне, каждая не меньше, чем в двадцати метрах друг от друга. Собрать эту изящную, хоть и убийственную машинку, снова не смог бы теперь даже сам Токарев. И даже при помощи специально обученных водолазов. Дно здесь слишком уж для того поганое.

Вспомнилось, как еще раз огляделся, а после вернулся в машину. И только потом я поехал сторону Октябрьского РОВД. Еще припомнилось посетившее меня сильное желание принять душ и переодеться. Снять одежду и обувь, на которые не брызнула, но теоретически могла брызнуть чья-то кровь. А потом, после душа накатить стакан водки и уснуть на своём диване. Не вспоминая и не видя перед глазами коротко стриженный затылок Савватеева и такие же затылки его корешей. С аккуратными черными дырками в их головах.

Я неспешно рулил, а в голове, словно заезженная пластинка, крутился один и тот же вопрос: «А что, если?..». А что, если кто-то видел меня возле того гаража? А что, если у этих упырей остались какие-то связи, которые они мне не сдали, но которые в курсе моего существования? В этой ситуации любое «а что?» или «если» могут оказаться билетом на тот свет. И тут уже никакие прежние заслуги или связи не помогут, ибо времена нынче не те. Пока еще не скрепоносные и не духоподъёмные времена на дворе. Здесь и сейчас осудят, как положено по закону. И расстреляют тоже на общих основаниях.

Так и не обнаружив очевидных проколов в своих, мягко говоря, неправовых деяниях, усилием воли я вытолкнул беспокойные мысли из головы.

И начал прокручивать в ней то, что случилось после того, как мы с Сафиным доставили Розу к следователю.