История раннего периода жизни Иисуса. Иисус происходил из маленького галилейского городка Назарета; перенесение места Его рождения Матфеем и Лукой в Вифлеем делается для того, чтобы буквально оправдать пророчество Михея, 5, 1, что Мессия придет из Вифлеема. Он родился за несколько лет до начала нашей эры; ибо в 30 г. по Р. Хр. завершилось Его жизненное поприще, а, по еврейскому обычаю, Ему необходимо было иметь минимум 30 лет для общественного выступления. Ни Он, ни Его мать, ни Его назаретские земляки ничего не знают о Его сверхъестественном рождении, не говоря уже о Его бытии до рождения на небе; Он не считает Себя также за потомка Давида. Занимался Иисус ремеслом Своего отца Иосифа, который был плотником, новейшие писатели предпочитают говорить — архитектором, а люди с другими вкусами — земледельцем. Отец Его умер, по-видимому, рано; в источниках мы встречаем лишь мать Его — Марию и четырех братьев, глубоко огорченных поведением Иисуса, которое они считали безумием. Вырос Иисус в истинно еврейской семье, древняя легенда о происхождении Его от Духа Святого имела гораздо более смысла, чем новейшие речи об Иисусе индоевропейской расы. Иисус не получил высшего образования и вряд ли понимал по-гречески; недурно знал Он Священное Писание своего народа, особенно псалмы и пророков; надо думать поэтому, что Он владел и древнееврейским языком, который уже давно не был разговорным языком иудеев; все эти знания, однако, мог Он усвоить Себе и без школьного обучения. Глубоко набожный дух вынес Он из родительского дома; Он вырос в атмосфере здоровой, правоверно-ветхозаветной преданности закону, не засушенной фарисейством. В Нем никоим образом незаметно эссенских или эллинистических влияний так же, как и следов изучения псевдоэпиграфической литературы апокалипсических мечтателей. Он созрел в тиши, без особенных потрясений; даже в Его семье не предчувствовали Его величия.

Иисус и Иоанн. Иисусу было около тридцати лет, когда в Иудее поднялся Иоанн (Креститель), чтобы решительно вывести свой народ из уютного покоя. «Близко Царство небесное» — звучал его призыв; это значило: близок тот переворот на земле, которого вы жаждали так долго и так страстно; властители мира, бывшие до сих пор, будут свергнуты, и избранный Богом народ получит руководящую роль. Но эта весть в устах мрачного аскета была скорее угрозой, чем Евангелием: горе всем, кто не будет чист при наступлении Царства небесного, будут ли это иудеи или язычники, — всех постигнет неотвратимая гибель, поэтому надо каяться, пока не ушло время. Тяжелым молотом ударяло его слово; тысячи совершали паломничество к Иордану, исповедовали свои грехи и на глазах у Иоанна принимали крещение, словно были язычниками, впервые искавшими доступа в Израиль посредством такого очистительного обряда. Иисус также побывал у Иоанна и крестился, не для того только, конечно, чтобы совершить благочестивый обряд, а для того, чтобы не пропустить ничего, что могло бы обеспечить Ему при ожидаемом наступлении Царства небесного Его благодати. Согласно Евангелиям, с этого обряда крещения начинается новый период в жизни Иисуса; Он приобщился Святому Духу, сохраняя Его в Себе в течение 40-дневной борьбы с Сатаной. И в самом деле, это паломничество на юг составило, как кажется, эпоху в сознании Иисуса: не случайно ссылается Он так часто и так горячо на великого Иоанна. Легко психологически понять также, что, приняв при крещении важное решение, Он затем должен был сперва побороть в Себе в течение нескольких недель уединения разнообразные сомнения. Ни в коем случае, однако, Иоанн не совершил сознательно чего-либо в роде посвящения Его; вряд ли он даже заметил что-нибудь из того, что происходило в Иисусе.

Общественное выступление Иисуса. Тотчас по возвращении домой Иисус посвящает Себя новому призванию пророка; то, что Иоанн как раз в это время сошел со сцены, могло быть делом случая, но возможно также, что для совести Иисуса весть о том, что грубая сила навсегда замкнула уста Иоанна, устранила последнее колебание относительно Его собственного назначения. Назарет был расположен неблагоприятно для деятельности, имевшей целью охватить широкие пространства; Иисус отправляется в Капернаум, цветущий город на берегу Генисаретского озера, чтобы там начать Свою проповедь и оттуда взяться за пробуждение всего народа. Конечно, для дела, которое носилось перед Его глазами, недостаточно сил одного человека; Иисус собирает поэтому кружок сотрудников, намеренно, конечно, как раз 12 — по числу колен израильских, по большей части галилейских рыбаков, людей маленьких, как и Он Сам, годных тем самым к тому, чтобы заслужить доверие прочих малых сих. Призвание Петра и Андрея, Иоанна и Иакова, которое в Евангелиях стоит в самом начале описания деяний Иисуса, конечно, не было началом Его деятельности; за совершенно неизвестным человеком не последовали бы братья по единому Его слову; это указание, однако, является отрадным подтверждением происхождения нашего синоптического предания из кружка учеников Иисуса: ученики распространили лишь то, что пережили вместе с Ним. Вскоре они образуют настоящую свиту Иисуса; Он ревностно посвящает Себя их воспитанию, — не с целью образовать из них маленькую замкнутую церковную общину (ecclesiola) особо набожных лиц или образцовую богословскую школу, а для того, чтобы воспитать из них сотрудников Себе для деятельности в народе; в виде опыта иногда заставлял Он их выступать с проповедями, снабдив ясными инструкциями; вообще же они выступают самостоятельно.

Полем деятельности был весь Израиль, без всяких исключений: мытари и грешники или простолюдины, массы, обычно заброшенные сверхправедными еврейства. Всюду, где представлялся случай, Иисус начинал Свою беседу: на субботнем собрании, в будний день, лишь только соберутся вокруг Него слушатели, на горе, на берегу озера, в гостеприимном доме. Его речи производят глубокое впечатление, их сравнивают с обычными беседами книжников, Его считают могучим оратором: совершенно неслыханно было соединение проникающей душу теплоты с убеждающей силой. Вскоре стали передавать друг другу чудесные случаи исцеления, произведенные Его молитвой, даже просто Его появлением, особенно психически больных; и чем более Ему верили, тем больших результатов он достигал. Так росла Его слава, и часто в Галилее Он не мог защититься от напора массы энтузиастов, среди которых было много женщин, и должен был бежать за Галилейское озеро или далеко к северу, северо-западу или востоку, чтобы быть в состоянии в тиши собраться с мыслями. При этом не раз вступал Он и в языческие области и там тоже, когда Его молили об этом, помогал в горе: мы не видим, однако, чтобы Он расширил поле своей деятельности за пределы Галилеи.

Конфликт с праведными. Иисус выступил не как провозвестник новой религии, Он хотел только серьезного отношения к старой, дабы и Бог мог серьезно отнестись к распределению Своих милостей. И все же вскоре вступил Он в тяжкий конфликт с теми, кто до сих пор был хранителем религии. Благодаря Его успеху вспыхнула ревность официальных богословов; косвенно вся Его деятельность вообще была обвинением фарисейства в грубом пренебрежении к своему долгу. Первые же дебаты немедленно доказали невозможность союза обеих сторон, например, путем перехода одной из них в лагерь другой; каждая встреча усиливала в обеих впечатление: у тех иной дух, чем у нас. А так как Иисус не был человеком, который воздержался бы из осторожности от своей критики, а наоборот, ради истины беспощадно раскрывал гангрену господствующего псевдоблагочестия, его чванство, его слепоту, его убожество и виновность его в предоставлении народа самому себе в деле религиозно-нравственного руководительства, то, естественно, на Него обрушилась злобная ненависть доминирующей фарисейской партии, избранную часть которой составляли книжники. Всеми средствами, своим авторитетом и властью возбуждают они общественное мнение против опасного демагога, обязанного Сатане своей неотрицаемой чудодейственной силой. Для неразумных половинчатых людей, которые и тогда составляли большинство, вместе с прелестью новизны убывала и притягательная сила Его слов: с грустью переживали Его друзья, что там, где Он не находил веры, Ему вовсе не удавались чудеса. Его мужество, однако, не было этим поколеблено; отдельные горькие слова, как, например, о Капернауме, Хоразине и Вифсаиде (Матф., 11, 21 сл.), — выражения преходящего настроения; Его вера помнит закон, что всегда среди многих призванных немного избранных; ради привлечения этих немногих к Себе и ввиду нарастающего противодействия удваивает Он свою энергию. Через некоторое время Он решается вызвать врага на бой в его собственном стане. Он вместе со Своими учениками предпринимает паломничество в Иерусалим на праздник Пасхи не потому, что, как набожный израильтянин, Он считал необходимым отпраздновать этот величайший праздник в священнейшем месте на земле перед вратами храма, а потому, что Иерусалим был сборным пунктом Его противников, крепостью всех сил, заинтересованных в поддержании религиозного маразма в Израиле; кто возьмет эту крепость приступом, у того народ будет в руках. Казалось, что судьбу Израиля можно было решить только в Иерусалиме. Чтобы сразиться, шел Он туда, а не для того, чтобы дать распять Себя; скорее, у Него было тайное намерение быть на месте, когда Бог поразит бесплодную смоковницу и она засохнет, чтобы в Сионе стать вождем истинного царства Божия. Мы не знаем, сколько времени подвизался Иисус на общественном поприще до Своего путешествия; год, по самым вероятным догадкам, ибо одну весну провел Он в Галилее, и нет указаний на более чем одно Его посещение Иерусалима, именно то, которое повлекло за собой Его смерть. Вообще совершенно точных хронологических дат установить нельзя: мы слишком мало знаем еврейский календарь того времени, чтобы вычислить год Его казни из того только неоспоримого факта, что Он умер в пятницу. Пока, кроме дня недели, не установлено с несомненностью и число месяца не много; поможет нам и еврейский календарь. Однако весна 30-го года для Его распятия и весна 29-го года для Его первого выступления будут датами, которые, вероятно, не далеко будут отстоять от истины.

Катастрофа (около 30-го года). Когда Иисус прибыл в столицу, вероятно, к началу пасхального месяца и до прибытия больших караванов праздничных паломников, Его заметила толпа галилейских земляков и устроила Ему бурную овацию. Они приветствовали Его как грядущего царя, и как царь вступил Он затем в храм, выгнал торговцев из священного места и принудил Иерусалим определенно высказать свое отношение к Нему.

Дерзкое нарушение прав саддукейской духовной аристократии вызвало, естественно, в ее среде необычайное возмущение; для фарисейской оппозиции достаточно было случившегося, не требовалось нового вызова резкими, карающими речами Иисуса; обычно враждующие партии объединились, чтобы всеми усилиями устранить дерзкого революционера. Необходимо было применить силу; с другой стороны, меры требовались не только тайные, но и поспешные, чтобы благосклонно настроенные к Иисусу массы иногородних очутились лицом к лицу с уже свершившимся фактом. По преданию, один из двенадцати учеников Иисуса согласился выдать врагам Иисуса Его ночное местопребывание. Это звучит как позднейший вымысел; во всяком случае, однако, Иисус в одну из пасхальных ночей был внезапно схвачен и арестован полицией первосвященника, доставлен на предварительный допрос, в быстром процессе приговорен высшим еврейским судилищем — синедрионом — к смерти и немедленно препровожден далее к римскому прокуратору Пилату, который один мог приводить в исполнение смертные приговоры. Так как Пилат не имел никакого повода обижать синедрион отклонением его просьбы, Иисус был распят в тот же день и скончался после нескольких часов тяжелых мучений.

Отчаяние потерявшихся учеников Его было причиной того, что по этому поводу не вспыхнуло мятежа. Когда Иисус был взят под стражу, а Бог чудесным образом не освободил Его, когда слух о присуждении Его к смерти подтвердился, отчаялись они в Его деле и бросились каждый на свой страх обратно на родину. Таким образом, у народа, который охотно, может быть, произвел бы демонстрацию в пользу Иисуса, не оказалось вожаков; верность Его учеников не выдержала в данный момент испытания. Последний долг любви отдали позорно казненному немногие благодарные женщины; местонахождение Его могилы с ранних пор, однако, окутано загадочным мраком, что легко объясняется для нас с различных точек зрения: гонители Иисуса никоим образом не хотели допустить, чтобы могила Его сделалась местом культа, а верующие в Него не смели оказывать почитания надгробному холму Воскресшего.

Ученики исчезли со сцены; поэтому мы не можем ждать хорошего рассказа о последних событиях жизни Иисуса. Единственные, до некоторой степени достоверно переданные слова из уст умирающего, это: «Боже мой, Боже мой, почто ты оставил меня!» Казалось бы — крик отчаянной жалобы, на самом деле — соответствующая событию молитва; Иисус, вероятно, мысленно представил Себе в виде утешения в Своих страданиях весь 22-й псалом, начинающийся этим восклицанием, но заканчивающийся исповеданием непоколебимой веры в Бога. Гибель не была для Иисуса столь же неожиданной, как для Его учеников; сцена Его душевной борьбы в Гефсимании, незадолго до взятия Его под стражу, — сцена, выдумать которую было невозможно, — показывает, что Иисус был совершенно подготовлен перенести с Божьей помощью все самое тяжкое. Не менее достоверен также рассказ о пасхальной вечере, которую Он отпраздновал еще со Своими учениками и — во время которой Он всем, как это делалось при расставании, предложил хлеб и вино как символ неразрывного союза между ними и Им Самим; в конце вечери Он обещал им свидание на более великом торжестве. Иисус был слишком умен, чтобы не распознать тотчас же, что ход дела в Иерусалиме все менее и менее соответствовал Его ожиданиям, и слишком благочестив, чтобы предписывать Богу исполнение Его надежд к определенному сроку. Что Он не унизился перед еврейским судилищем до похвального смирения, а перед языческим правителем до мольбы о помиловании, было результатом не упорства отчаяния, а ясного понимания того нового пути, по которому повела Его судьба. Если бы Он показал хотя бы какую-нибудь слабость во время ли процесса или во время казни, — это, наверное, достигло бы слуха ожесточенного врага Христа, фарисея Савла; в таком случае Крест Иисуса никогда не мог бы сделаться хоругвью Его веры. Итак, Иисус умер, покинутый, но не сломленный, столь же уверенный в Своей победе, как и при вступлении в Иерусалим, пожалуй, даже еще более уверенный, ибо не мог Бог оставить неискупленной невинную кровь: день мирового переворота был только против ожидания отодвинут, он не мог быть отменен.

О фактах, сопровождавших смерть Христа, мы можем высказаться менее определенно, чем о поведении и чувствах Иисуса в течение этих дней. Синоптики указывают единогласно, что Он взят был под стражу в ночь после пасхальной вечери, т. е. с 14 на 15 Низана (первый весенний месяц = март — апрель); в таком случае члены синедриона судили Его в один из своих величайших праздников. Я счел бы фарисеев того времени способными на подобное прегрешение против заповеди о субботе в том случае, когда потеря одного дня могла подвергнуть риску весь успех дела; если, однако, кому-нибудь это покажется невероятным, возможным представляется считать днем катастрофы один из более поздних дней пасхальной недели; во всяком случае, датировка Иоанна — смерть Иисуса до вечера Пасхи — мотивирована исключительно догматически.

Правовое основание приговора над Иисусом. Но за какое же преступление Иисус был приговорен к смерти? Пилат (Мк., 15, 26), вероятно, для устрашения сообщил народу о Его вине посредством надписи на кресте: «Царь иудейский». И в самом деле, Иисус в его глазах мог быть достоин смерти лишь потому, что он считал Его честолюбивым, фанатичным мятежником, предпринявшим политическое освобождение Израиля из-под владычества римлян. Однако для синедриона, судившего по еврейским законам, предприятие подобного рода не было преступлением, наказуемым смертью. И когда Иисус на вопрос первосвященника назвал Себя «Христом, сыном Благословенного», это могло быть безумием, но никак не богохульством. В правильном, с формальной точки зрения, судопроизводстве Иисус должен был бы быть, однако, обвинен в богохульстве: так как ни один христианин не видел актов этого процесса, мы вправе лишь догадываться, что смерть принесло Ему какое-либо слово, произнесенное Им во время последних дней Его пребывания в Иерусалиме, нечто вроде того, что от храма не останется камня на камне (Марк, 13, 2). Формулировка официально предъявленного против Него обвинения для нас, однако, сравнительно безразлична; судьи ранее, чем собрались, уже предрешили предать Его палачу, и то нервное возбуждение, с которым они приводят в исполнение свое намерение, показывает, насколько значительной они считали опасность, которую представляла для их народа и для их религии дальнейшая деятельность Иисуса, даже вообще хотя бы Его дальнейшее существование. Указывая, как на мотив их действий, на одну лишь жажду мести за Его беспощадную критику их лицемерного благочестия или на Его высокомерное вмешательство в подвластную им область, мы окажемся еще менее справедливыми по отношению к ним, чем ища причину их поступка исключительно в политических соображениях. Фарисеи и книжники, представлявшие собой большинство в Иерусалимском синедрионе, не были сплошь эгоистами и лицемерами; они произнесли смертный приговор не исключительно из утилитарных соображений или из-за оскорбленного тщеславия. Они полагали, что исполняют свой долг, устраняя Иисуса, и, как бы ни формулировали они Его вину перед собой, перед своим народом, перед Пилатом, настоящим основанием было то, что, по их убеждению, Он был изменником религии своих отцов и имел шансы смутить весь народ. Они должны были покончить с Ним, чтобы сохранить для народа религию. Иисус о них судил едва ли иначе, чем они о Нем; только Он не истребил бы их силой, потому что верил в будущее вполне, тогда как они взирали на это будущее со страхом и беспокойством. Упреки: соблазнитель народа, оскорбитель религии — бросали друг другу обе стороны.

Это непримиримое противоречие между религиозными воззрениями Иисуса и фарисейства, — причем обе стороны были одинаково твердо убеждены в законности своих точек зрения, — является той точкой опоры, на которой мы должны основываться при всякой попытке постигнуть исторического Иисуса и найти Ему место в истории религии, прежде всего еврейской, рядом с которой и помимо которой Он не знал никакой иной. Сущность Его религии не может быть определена правильно, если с одинаковой ясностью не вырисуются два основных положения: первое, что Он внес слишком много новых и важных религиозных мыслей, чтобы не показаться нормально благочестивым людям своего времени опасным разрушителем; второе, что Сам Он считал себя вернейшим сыном своего народа.