До Первой мировой войны та часть Словакии, где я родилась и выросла, входила в состав Австро-Венгрии – крупной по тем временам империи и экономической державы, чья железнодорожная сеть по протяженности занимала второе место в Европе. Но в 1918 году, когда война закончилась, почти за десять лет до моего рождения, сформировалось новое государство – Чехословакия. Мой родной город Ка́шша в Венгрии стал называться Кошице и теперь относился к Чехословакии. А моя семья угодила в категорию меньшинств, причем дважды. Этнически мы были венграми, проживающими в преимущественно чешской области, а вдобавок мы были евреями.

Никакой сегрегации не было. И никаких гетто. Нас никто не принуждал селиться обособленно, как это повелось во многих странах Европы (вот почему наша семья говорила исключительно по-венгерски, а не на идише). Перед нами открывались широкие возможности – образовательные, профессиональные, культурные. И все же мы время от времени сталкивались с предрассудками – как подспудными, так и вполне явными. Вовсе не нацисты изобрели антисемитизм, он существовал задолго до них. С малых лет я прочно усвоила, что безопаснее всего ассимилироваться, раствориться в толпе, никогда не ставить себя особняком.

Однако бывали времена, когда я гордилась тем, кто я есть. В ноябре 1938 года, когда мне исполнилось одиннадцать лет, Венгрия снова присоединила к себе Кошице, и это ощущалось как возвращение домой. Мама тогда стояла на балконе нашей огромной квартиры во дворце Андраши – старинном здании на главной улице города, которое было переделано под отдельные односемейные апартаменты. Наши находились на третьем этаже. Мама вывесила на перила балкона наш персидский ковер, но не потому, что собралась выбивать его, а в знак приветствия дорогому гостю. Город готовился встретить адмирала Миклоша Хорти – его светлость регента Венгерского королевства, который собирался официально поздравить Кошице с возвращением в состав Венгрии. Меня переполняли возбуждение и гордость. Мы снова стали своими!

Я тоже в тот день приветствовала Хорти. Я танцевала в его честь. На мне был венгерский национальный костюм: широкая юбка и корсаж из яркой шерсти с крупными цветочными вышивками, белая блуза с пышными рукавами, разноцветные ленты, кружева, красные сапожки. Я исполнила особенно высокий прыжок, и Хорти зааплодировал. Потом он обнимал всех танцоров. И меня обнял тоже. В тот момент я поняла, какую ценность представляю для своей семьи. И своей страны.

Жаль, я очень недолго ощущала собственные значимость и причастность к ней.

«Эх, Дицука, – тем же вечером шепчет мне в темноте спальни Магда, – вот бы у нас с тобой были такие же белокурые локоны, как у нашей Клары». Она имеет в виду, что лучше бы нам не выдавать свое еврейское происхождение.

Пройдет еще несколько лет, прежде чем нашу жизнь омрачат комендантские часы и дискриминационные законы, но Магда была ох как права в своих тревогах. Парадный въезд адмирала Хорти послужил началом времен, которые неумолимо на нас наползали. Венгерское гражданство, с одной стороны, дало нам принадлежность к стране, а с другой – перевело в разряд исключений. Нам было за счастье говорить на родном языке и открыто называться венграми, но считали нас ими лишь в той мере, в какой мы ассимилировались. Соседи заявляли, что носить традиционные венгерские костюмы следует позволять только тем этническим венграм, кто не евреи.

В 1939 году, всего через год после торжественного приезда Хорти, когда Германия уже вторглась в Польшу, в квартиру под нами во дворце Андраши заселяются нилашисты – так называли венгерских нацистов. Они не скрывают враждебности к нам, плюют в Магду. И в конце концов нас выселяют. Нам приходится переехать из центра города на окраину – на улицу Лайоша Кошута, дом шесть. И теперь папе неудобно ходить на работу в ателье. Квартира эта пустовала потому, что прежние жильцы, тоже евреи, уехали в Южную Америку. Мы знаем, что многие другие еврейские семейства покидают Венгрию. Папина сестра Матильда отправилась в Америку несколько лет назад, но нам кажется, что пределы ее жизни там ограничиваются районом еврейских иммигрантов. Сами мы не допускаем и мысли об отъезде.

А в 1940 году (мне тогда исполняется тринадцать) нилашисты разворачивают у нас в Кашше облавы на мужчин-евреев, и тех, кто попадается им в руки, отправляют в лагеря принудительного труда. Моего папу эта участь минует. На первых порах. Но каждый день, возвращаясь домой из школы, я чувствую, что у меня перехватывает дыхание. Вдруг я сейчас зайду домой и застану маму в слезах на кухне? Вдруг именно сегодня она скажет мне, что папу забрали, и я лицом к лицу столкнусь с последствиями своего когда-то высказанного рокового желания? Вдруг именно теперь на нас обрушится непоправимое горе?

Я напугана, но мой страх больше касается меня самой. Он связан с виной, которую я за собой чувствую. Война уже идет, но где-то там, вдали от нас. Нам кажется, что, если выбросить ее из головы, мы продолжим жить как обычно. Мы еще можем внушить себе, что мир не таит для нас никакой угрозы. Что для зла мы невидимки, и оно не ударит по нам.

Мы старательно поддерживаем свое наивное неведение о происходящем. В один из дней я иду со своей подругой Сарой из школы, и, как у нас заведено, по пути мы заглядываем к ней домой. Ее мама всегда рада нам и, как обычно, собирает для нас на кухне небольшой перекус из горячего какао и бутербродов с салями на смазанном маслом ржаном хлебе. А мы с Сарой тем временем придумываем новую игру. Мы будем изображать соблазнительниц – подходить, покачивая бедрами, к мальчишкам в школе или на улице и, зазывно хлопая ресницами, таинственно шептать: «Встретимся в четыре на площади под часами».

Так мы экспериментируем со своими меняющимися телами, с повышенными ставками в игре, с этой новой для нас реальностью, в которой юноши и девушки влюбляются и флиртуют друг с другом. Мы остро ощущаем холодок предвкушения нового и неведомого. Кто засматривается на меня? Кто обращает внимание? Что за всем этим может последовать?

Вопросы теснятся у нас в груди, но мы не умеем облечь их в слова. Мы столько всего еще не знаем. Несколько лет назад у Сары родился братик, и я не преминула спросить у своей мамы, откуда дети появляются на свет. «Животик у тебя раскрывается, и они выходят», – объяснила она. Тем вечером в постели я тщательно изучила свой живот. Тогда я не имела никакого представления о строении собственного тела. И решила, что живот, должно быть, раскрывается где-то в районе пупка.

В мои тринадцать лет тело все еще остается для меня тайной, но кое-какие вещи из взрослого мира приоткрываются нам, и мы Сарой интуитивно распознаем эти танцы ухаживаний, поскольку наша с ней затея срабатывает безотказно. Мальчишки приходят на свидание, стоит нам только покачать перед ними бедрами и назначить встречу под часами. Приходят все и всегда, одни откровенно дурачась, другие страшно смущаясь, третьи сгорая от предвкушения. А мы с Сарой наблюдаем за ними с безопасного расстояния, из окна моей спальни.

Иногда нам все-таки не удается игнорировать происходящее в мире вокруг нас. Иногда война прорывается к нам сквозь ткань обыденности. В один из июньских дней Магда по обыкновению выходит прокатиться на велосипеде, и вдруг раздается вой сирен. Магда налегает на педали, чтобы поскорее преодолеть три квартала, отделяющие ее от убежища – от дома наших бабушки и дедушки, и обнаруживает, что их дом наполовину разрушен. Бабушка с дедушкой, слава богу, остались живы. А владелица дома, сдававшая им квартиру, погибла. Авианалет был единичный – всего один район города пострадал от всего одной бомбежки. Нам говорят, что это русские посеяли в нашем городе смерть и разрушения. Никто не верит, но и опровергнуть мы ничего не можем. Мы понимаем, что нам повезло и одновременно что мы очень уязвимы. Единственную неоспоримую правду представляют груды битого кирпича на месте, где прежде стоял дом. Разрушение и исчезновение того, что было раньше, теперь становятся фактами жизни. Венгрия присоединяется к Германии в операции «Барбаросса». Мы вторгаемся в Россию.

Примерно в это же время поступает распоряжение: мы обязаны носить на одежде желтую звезду. Надо как-то исхитряться, чтобы прятать ее, например прикрывать свитером. Но даже когда я скрываю ее от посторонних глаз, меня не покидает чувство, что я совершаю нечто дурное, за чем последует наказание. Но в чем же я виновата? Мама целыми днями не отходит от радио. Мы устраиваем пикник на берегу реки, и папа рассказывает, каково ему приходилось, когда во время Первой мировой войны он попал в плен к русским. Я понимаю, что это нанесло ему глубокую травму (хотя еще не знаю, что это так называется), и, видимо, оттуда, с тех самых пор, идет его тяга к свинине и желание держаться подальше от религии. Я понимаю, что именно прежняя война надломила его. Однако новая война – та, что идет сейчас, – пока еще где-то далеко. На нее еще можно не обращать внимания, что я и делаю.

Мы с Сарой окончили еврейскую начальную гимназию и теперь сдаем экзамен, который определит, в какой средней школе мы сможем продолжить обучение. Многие наши сверстники поступают в ремесленное училище, чтобы получить профессию. Магда начинает работать в папином ателье. У нее большой талант, и из нее выходит великолепная швея. Я тоже могла бы этому обучиться. За семейными трапезами, будь то завтрак или ужин, мы обсуждаем свежие известия от Клары из Будапешта, где она учится в консерватории. А о моем будущем за столом не говорится ни слова. Будто таланта и стремлений Клары более чем достаточно, чтобы на них выезжало все наше семейство. Зачем мне собственные крылья? Довольно и тех, что у Клары.

О чем я мечтаю для себя? Признаться, в мечтах я отвожу куда больше места настоящему, чем будущему. Я теперь занимаюсь еще и гимнастикой, я освоила канат и могу долезть до самого верха. Я раскачиваюсь на канате где-то там, над головами соучениц, и дотрагиваюсь до потолка. Ощущение собственной силы переполняет меня: вот она – моя высота. В своем воображении я укрощаю бури и сквозь облака прорываюсь к вершине мира.

Я невероятно гибкая и на гимнастическом мате могу делать много всего такого, что не по плечу другим девочкам. Я умею ходить на руках. Я прогибаюсь назад так, что касаюсь пальцами икр. Не в том дело, что я хвастаюсь силой и гибкостью, – таким образом я общаюсь сама с собой на гимнастическом мате, будто спрашиваю себя, смогу ли сделать очередной трюк. «Да, смогу», – говорю я себе. Я щедра на «да» в свой адрес.

Иногда мы с Сарой после школы расходимся, хотя я очень люблю бывать у нее, а ее мама неизменно встречает меня как свою. В такие дни я в одиночестве отправляюсь в пригород, где живет моя наставница по гимнастике. Я даже немножко влюблена в нее. Нет, это не романтическая влюбленность, скорее, мое чувство смахивает на преклонение перед кумиром. Подходя к ее дому, я замедляю шаг в надежде хоть мельком увидеть в окне ее силуэт и фантазирую, что она вдруг заметит меня и пригласит зайти. Мне очень любопытно, как она живет, на что похожа ее взрослая женская жизнь. Она не замужем. У нее нет детей. Свою жизнь она заполняет профессией. Она строга и решительна, не поддается сантиментам. В спортивной гимнастике не бывает середины: либо у тебя получается, либо нет. Ты либо лезешь по канату, исполняешь рондат и сальто назад, либо нет. А моя наставница – та, кто говорит: «У тебя получится! Вперед!» На ее поддержке основывается моя самооценка, моя вера в свои силы и способности. Я чувствую, что, если сумею впитать и усвоить все, чему она меня может научить, если оправдаю ее доверие, меня ждет великое будущее.

В моем преклонении перед ней есть еще одна грань. Узнать что-нибудь о ее жизни за пределами гимнастической студии означает для меня прояснить кое-что и о собственной жизни. Есть же альтернативы маминому одиночеству. Я это точно знаю.

Мы с Сарой успешно сдаем экзамены и поступаем в элитную женскую гимназию у нас в Кашше. Магда наблюдает, как в первый день учебы на новом месте я надеваю форму – белую блузку, темно-синюю плиссированную юбку и такого же цвета гольфы.

«Хорошо еще, что в этой твоей гимназии не будет мальчишек, не то бы они увидели, что ты плоская как доска», – насмехается сестра.

Я слишком привыкла к ее грубой прямоте, к ее чудесной красоте, не стоящей ей никаких усилий, к ее искушенности, чтобы хоть раз заподозрить, что она мне просто завидует. Чему там завидовать? Я – недоросток в нашей семье, нежеланный ребенок, который торчит дома с родителями, пока старшие сестры потрясают мир своей красотой и талантами. Но на миг в моем сознании вспыхивает совсем другая картинка – та, где я представляю собой нечто ценное, а старшая сестра мечтает оказаться на моем месте. Увы, картинка исчезает столь же стремительно, как возникла.

«Держу пари, они завалят вас домашними заданиями, – говорит Магда, – и зачахнешь ты дома над горой учебников».

Может, и зачахну.

В том-то и вся штука. Сколько ни учись, до вершины знаний все равно не доберешься. Учеба как канат, разве что не с потолка свисает, а с бездонного неба. Но именно такое карабканье очень даже по мне – беспрерывно подниматься и приветствовать жизнь в небесной вышине.

Тем утром мы с Сарой в первый раз идем в новую школу, и я погружаюсь в гимназическую жизнь, вливаюсь в море нееврейских девушек. Моя главная задача – всегда быть как все и ни в коем случае не выделяться. Стать частью коллектива. Я изучаю немецкий язык и латынь. Разучиваю песни о любви на французском. Читаю книги по философии. Больше всех мне нравится наша преподавательница латинского. Она рассказывает нам, что, изучая его, мы не только осваиваем новый язык, но и учимся мыслить. Tempora mutantur, nos et mutantur in illis, зубрим мы. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Возможно, она говорит о войне, избегая говорить о ней напрямую. А может, имеет в виду нынешнюю пору нашей жизни. Времена закручиваются вихрем и меняют нас. Жить означает меняться.

Я записываюсь в книжный клуб. Его посещают и юноши из частной средней школы по соседству. Я чувствую себя неловко, когда в первый раз оказываюсь в классе, где проходят клубные заседания. Атмосфера здесь совсем другая, чем у нас на уроках. Смотреть мне на мальчишек или нет? И если да, то делать ли вид, что не смотрю? В надежде найти подсказку я перевожу взгляд на других девушек. Неужели я единственная здесь не знаю, куда девать глаза и в какой позе сидеть на стуле?

Я не могу ничего с собой поделать и поглядываю на юношей. Вон на том краю класса один рыжий. Подался вперед, в глазах интерес, серьезный. Похоже, у него живой ум. Когда он заговаривает, у меня екает в животе. Мне нравится звук его голоса, такой мужественный, глубокий. Я вся обращаюсь в слух. Замираю в абсолютной неподвижности. Но внутри меня переполняет жизнь, все мое существо как на иголках подрагивает от смеси возбуждения и спокойствия. «Посмотри на него еще раз, – нашептывает мне внутренний голос. – Он особенный».

Проходят недели, и я уже знаю, что этого долговязого юношу с рыжей шевелюрой и россыпью веснушек зовут Эрик. И он играет в футбол. На заседаниях клуба мы читаем «Марию Антуанетту. Портрет ординарного характера» Стефана Цвейга. Мы обсуждаем его авторский прием описывать исторические события изнутри, как они видятся писателю. Я рисую в своем воображении Версаль. Представляю будуар Марии Антуанетты. И себя в будуаре вдвоем с Эриком. От этих мыслей мои щеки горят от смущения, хотя я понятия не имею, что именно воображать. Что может происходить между мной и Эриком, когда мы с ним остаемся наедине? Зато я слышу, как любопытствует мой внутренний голос: «Интересно, на кого будут похожи наши дети? Достанутся ли им его веснушки?» Он проходит мимо стола, за которым я сижу, и я улавливаю шлейф его запаха, такого приятного: он отдает свежестью, как сочные травы, что растут по берегам реки Горнад, куда мы всей семьей ходим на пикники.

На другой неделе мы читаем «Толкование сновидений» Зигмунда Фрейда. Думаю, он прав, когда утверждает, что наше бессознательное живет собственной активной жизнью. Мне видится большой смысл в том, что наша внутренняя жизнь не менее насыщена переживаниями, чем внешняя. Этой мыслью я делюсь на заседании клуба, и у меня внутри рассыпается целый сноп искр, когда я вижу, что Эрик заметил меня. Наши взгляды встречаются, и между нами словно натягивается связующая нить. Что-то вроде распознания родственной души. «Ты тоже, да?» – как будто спрашиваем мы друг у друга.

Я так окрылена, что решаюсь поговорить с ним после заседания. Ноги сами несут меня через весь класс, не оставляя шанса передумать. А рот помимо моей воли произносит какие-то слова. Я не успела обдумать, что ему сказать, и заговариваю о первом, что пришло в голову. От волнения я не могу уследить за собственной мыслью и лепечу что-то там о футболе: когда у него тренировки, на какой позиции он играет. Я почти не слушаю его ответов, поглощенная ощущением его близости ко мне, завороженная тем, что его глаза и его голос обращены только ко мне, ко мне одной.

В какой-то из дней я иду посмотреть, как Эрик играет в футбол, и беру с собой Сару. Его манера держаться на поле подсказывает мне, что по натуре он добрый и великодушный. Он сильный игрок и, завладев мячом, напористо рвется вперед, но не впадает в раж, как некоторые другие, не психует, не срывается от досады или недовольства. Он передает пас товарищу по команде, и тот забивает гол. Эрик улыбается и поздравляет его.

«А он мне нравится», – говорит Сара. Она и не думает дурачиться или высмеивать меня из-за того, что я, кажется, втрескалась. Она воспринимает меня всерьез. Сколько бы я ни твердила себе, что не играет роли, понравился он Саре или нет, оказывается, это все-таки важно, и я радуюсь, что она одобряет мой выбор.

«Только не вздумай ложиться с ним в постель», – предупреждает Магда, когда ей в конце концов удается выудить у меня признание, что мне нравится один мальчик.

Не понимаю, о чем она толкует, – во всяком случае, понимаю не до конца. В нашей нынешней тесной квартирке иногда поневоле хоть мельком, да увидишь папу и маму в постели. Но я не в курсе подробностей их интимной жизни. Мне неловко думать об этом, но странное дело: стоило Магде озвучить мне свой совет не ложиться с Эриком в постель, как я осознала, что именно этого мне и хочется. Казалось бы, как можно желать чего-то, если понятия не имеешь, о чем речь? А я все-таки желаю.

Эрик начинает провожать меня домой из школы и носит за мной портфель. Он говорит, что хочет стать врачом. Он любознателен и жаждет знаний, но сами по себе они его не интересуют. Знания нужны ему, чтобы помогать людям. Я в ответ рассказываю, что решила стать учителем.

«А что ты будешь преподавать?» – спрашивает Эрик. Ему и правда интересно. И в его голосе слышится восхищение, словно он заранее уверен, что есть множество разных предметов, которым я могла бы учить.

«Философию», – говорю я, и он улыбается. Мне нравится, что он доволен моим ответом. Я чувствую, что он мной гордится. Я привыкла помалкивать о своих силах и возможностях. Родители ни разу не ходили на соревнования по гимнастике, чтобы посмотреть на мои выступления. У нас есть Клара, вот она – особенная и заслуживает восторгов. А мне в семье досталась другая роль, потому и мои успехи, и заветные желания, и расстройства остаются моим личным делом. Зато теперь нашелся человек, который понимает, кто я и кем мечтаю быть, и он улыбается мне.

«Эдитка», – однажды произносит он, когда мы идем по главной улице в сторону моего дома.

Я вся вспыхиваю от радости, впервые услышав от него ласкательную форму своего имени. Я чувствую себя на седьмом небе, когда он называет мое имя – Эдит. А уж когда добавляет к нему уменьшительно-ласкательный хвостик, и подавно. Эдитка. Малышка Эдит. Точно я сокровище.

«Эдитка, – повторяет Эрик, – тут в субботу будет выступать американский джаз-банд. Хочешь сходить послушать, как они играют? Со мной?» Я замечаю, что у него порозовели щеки. Рыжинки в его шевелюре золотятся на солнце.

«Спрошу у родителей», – отвечаю я, вдруг оробев. В душе у меня радостно звенят колокольчики, но я не могу дать согласие, не отпросившись у папы с мамой.

Вернувшись домой, я застаю маму на кухне, она помешивает кипящий куриный бульон. Стоит густой аромат чеснока и костного навара. Я спрашиваю у мамы разрешения, скороговоркой произнося слова, точно речь о чем-то незначительном, точно меня не распирает от желания и восторга. Меня пригласили на свидание! Слушать музыку! Да еще танцевать! Он пригласил меня.

Мама продолжает медленно помешивать бульон, аппетитный пар поднимается к ее лицу. «Вот как, – говорит она. Я улавливаю тень улыбки на ее лице. – И что, Дицука, он хороший парень?»

«Да, мама», – выдыхаю я. Не пойму, отчего мне на глаза набегают слезы. В ответ ли на мамину полуулыбку или от понимания, что мама желает мне счастья.

«Мы с папой будем очень рады познакомиться с ним», – говорит она.

В субботу я надеваю белую юбку плиссе. До меня вдруг доходит, что до сих пор Эрик видел меня только в гимназической форме. Я немножко волнуюсь. Что, если ему не понравится выбранный мной наряд? Я смачиваю одеколоном кончики пальцев и легонько касаюсь ими кожи за ушами. Это мой личный одеколон, с маминого разрешения я купила его на свои деньги. Она тоже иногда им душится. В его аромате чувствуется предвкушение. Как в звуках оркестра, когда он настраивается перед выступлением.

К ужину я почти не притрагиваюсь. Когда Эрик звонит в дверь, мама только-только успевает собрать со стола тарелки. Папа с сигаретой идет в гостиную, где обычно принимает клиентов. Он предлагает Эрику присесть. Я чувствую, как в голове у меня завозилась тревога: вдруг между ними повиснет неловкая пауза или, например, натянутость, вдруг что-то пойдет наперекосяк. Но нет, обстановка в гостиной теплая и располагающая. Мои родители уже готовы отдать Эрику свои симпатии. Они не собираются критиковать или отвергать его. Подумаешь, какая невидаль: я в первый раз в жизни выкинула номер – пригласила домой юношу, чтобы познакомить с ними.

Эрик берет меня за руку по дороге в ресторан, где сегодня будут играть джаз. Еще даже не вечер. Его рука точно такая, какой я ее себе представляла. Знакомая. Теплая.

Эрик заказывает нам какао. В ресторанном зале мы с ним самые молодые посетители. Какая она яркая, эта джазовая музыка. Ликующая. Она рождена за океаном, в местах, еще более далеких от войны, чем наш дом. Воображение рисует мне, как мы с Эриком идем по Нью-Йорку, а Гитлер всего лишь имя на обрывке газеты. И, гонимый ветром, газетный клочок, кружась, летит вдоль улицы, и в темноте уже не различить пропечатанное на нем имя.

«Потанцуем?» – спрашивает Эрик и встает из-за нашего маленького столика у стенки. Я беру его за руку, и мы идем на площадку посреди зала. В детстве я танцевала с папой, становясь ему на ноги. И да, я танцевала на наших балетных представлениях. Но еще никогда в жизни я не танцевала с молодым человеком, когда мое лицо в каких-то дюймах от груди, к которой я так хочу прижаться, когда моя рука на его плече и меня вдруг охватывает желание увидеть это плечо оголенным. Эрик – прекрасный танцор, он двигается в такт музыке и уверенно ведет меня, ловко лавируя между другими парами. Я расслабляюсь, целиком отдаюсь ритму джаза, и под его пульсации наши тела сходятся, расходятся и вращаются. Эрик резко закручивает меня. Подхваченный вихрем движения подол моей плиссированной юбки вздымается веером, а он уже притягивает меня назад, прижимает к себе. Я ощущаю, как между нами вспыхивает искра желания – острого, отдающего потаенной сладостью. Ощущаю, как оживает некая часть его тела, хотя еще ни разу не видела, чтобы она нацеливалась на меня.