Как признаться в этом незнакомому человеку и надо ли? Я даже не могла подобрать подходящих слов. Рэй про себя сказал, что он туговат на ухо. А меня отец называл «неконтактной». Это когда ему приходилось на людях объяснять мою, как он говорил, «невнимательность».

Заставить моего отца заговорить об этом могла лишь отчаянная ситуация, когда становилось до боли очевидно, что со мной что-то не так, и на него обращались вопросительные взоры. Когда я пропустила мимо ушей чью-нибудь просьбу. Или ошиблась, ответив невпопад. Или если промолчала, что тоже было ошибкой.

«Она не может… ну понимаете…» – говорил отец, оправдываясь, словно я совершила какой-то проступок и поставила его в неловкое положение, хотя я всего лишь не расслышала сказанное. При этом он делал некое неопределенное движение рукой в сторону своих ушей, словно посторонний человек должен был сам догадаться, о чем речь. Словно сама тема моего слуха была непристойной, запретной.

Я здесь, напомнила я себе. Я стою в этой маленькой библиотеке. Стою перед парнем, который представился мне жестом. А где-то за моей спиной Капитан выписывает мне читательский билет. А там, за тонированными стеклами, поднимается ветер. Над пустынной дорогой клубится пыль.

– Мне надо идти, – пробормотала я и повернулась так быстро, что налетела на полку и несколько книг упало на пол. – Извините.

Книги были новые, с незнакомыми названиями и яркими, жизнерадостными глянцевыми обложками. Я многого не знала, от меня и моей сестры так много всего скрывали. По словам Рэя, его жест – это знак его имени, и кто-то ему его присвоил. Может быть, и я могу получить собственный знак? Как он научился шевелить руками так быстро и уверенно? А библиотекарь его понял. Капитан, видимо, уловил смысл в жестикуляции Рэя. И улыбнулся.

Рэй наклонился, чтобы помочь мне собрать книги. Наши пальцы соприкоснулись, и я тут же выпрямилась.

Взглянув в его карие глаза, я спросила первое, что пришло в голову:

– Что ты показал библиотекарю? Когда тот человек еще не ушел?

– «Грубо», – ответил Рэй. – Я показал Капитану, что он был невежлив.

– Ну, в общем-то, да.

– В общем, да, – улыбнулся Рэй.

– И Капитан понял, что ты ему сказал?

– Капитан знает несколько знаков. Это бывает нужно, когда не хочешь, чтобы тебя поняли слышащие. – Он снова заговорщицки улыбнулся.

Но я не улыбнулась в ответ. Я не поняла ни его жестов, ни слов. Слышащие – это кого он имеет в виду? Тех, кто слышит лучше, чем я? А может быть, тех, кто слышит лучше нас? От этой мысли стало теплее на душе.

Но тут Рэй достал из заднего кармана джинсов мобильный телефон. Тем самым он сразу отдалился от меня, ушел куда-то в другой мир. Он включил экран, оторвал взгляд от телефона, и мы снова встретились глазами. Хотел ли он предложить обменяться номерами или искал что-то, не имеющее отношения ко мне, – это было не важно. У меня телефона не было – мне запрещали его иметь, – так что я выбывала из дальнейшего общения.

– До свидания, – пробормотала я и быстро пошла к выходу. Пройти нужно было мимо стола библиотекаря, а Капитан уже стоял за ним с какими-то бумажками. Но я, не задерживаясь, направилась к двери.

– Погоди! – воскликнул Капитан. – Давай карточку оформим. Нужно только _ _ _ _.

Он размахивал своими бумажками и, наверное, говорил что-то еще, но я этого уже не слышала. Я выскочила за дверь.

Посетителей в кафе не оказалось. Приезжий в поляроидах уже выпил кофе и уехал. «А может быть, он вообще не заходил?» – подумала я, когда за моей спиной со стуком захлопнулась дверь. Он только раз взглянул на грязные окна кафе, на написанную от руки вывеску, на заправочную станцию, где невозможно расплатиться кредитной карточкой, и умчался в закат.

Луиза стояла за прилавком и внимательно смотрела на меня. Должно быть, я слишком сильно хлопнула дверью.

– Как прошла доставка? – поинтересовалась Луиза.

– Хорошо, – ответила я, стараясь унять сильно бившееся сердце.

– Как тебе наша библиотека?

– Хорошая. – Адреналин продолжал бушевать в крови. Потом я, конечно, буду вспоминать глаза того парня, секундное соприкосновение пальцев… Правильно ли я поступила, что ушла? – Нужно еще что-нибудь отнести?

– Нет, просто хотелось знать, все ли _ _ _ _. Видела там кого-нибудь?

– Видела библиотекаря. И еще какого-то храпящего мужчину. И какого-то туриста, который собирался зайти сюда выпить латте, но, видимо, так и не зашел.

Грубо.

Мне вспомнились руки Рэя и тот знак, который он изобразил: как будто поскреб пальцами по столу.

– И все? – вкрадчиво спросила Луиза.

– Нет, не все. Я видела Рэя.

Луиза явно не успокоилась бы, не услышав этого. А услышав, довольно улыбнулась.

– Это что… – я запнулась, подыскивая слова. – …было подстроено? Мне нельзя заводить бойфренда.

– Нет, мы просто подумали – вы ровесники, вам будет интересно друг с другом. Рэй проводит лето здесь, у своего двоюродного дедушки, а остальное время живет в Денвере у матери. Он научился языку глухонемых в школе в _ _ _ _.

– Библиотекарь тоже знает этот язык. А вы?

– Немножко.

– А откуда?

– Ну… Когда Рэй начал приезжать сюда, мы хотели, чтобы он чувствовал себя комфортнее. Сэм – его двоюродный дедушка – хотел, чтобы парнишке было с кем общаться. Поговори с Рэем на эту тему.

– Я не знаю языка глухонемых, – сказала я с горечью; хотя мы с Рэем уже общались и вполне понимали друг друга. Мне почему-то хотелось, чтобы Луиза это знала. Мне хотелось, чтобы она поняла: я лишена того, что, судя по всему, есть у Рэя. Я не знаю других языков. У меня нет таких близких – такой матери, такого двоюродного дедушки, – которые понимали бы меня или пытались понять. Я чувствовала себя совершенно одинокой.

Луиза отвернулась было в сторону, но потом вспомнила, что в разговоре лучше стоять ко мне лицом.

– Может быть, Рэй тебя научит.

Остаток дня, медленного и жаркого, как все прочие, Луиза по крупицам выдавала информацию о Рэе. Я не просила ее ничего рассказывать, но поглощала слова с жадностью, с какой собаки набрасываются на остатки ужина.

Рэю было шестнадцать лет, но машину он научился водить уже в двенадцать. Это умеют многие дети фермеров, и Луизу несколько удивило, что я не умею водить. Родители Рэя развелись, когда он был еще маленьким; отец жил далеко и тяготился отцовскими обязанностями, поэтому мать отправляла сына на лето к Сэму. Учился Рэй в городской государственной школе для глухих и слабослышащих. Его мама была художницей; летом она работала смотрителем парка, проводила экскурсии и показывала туристам маршруты, между делом выходя в горы на эскизы. Она не могла присматривать за маленьким сыном на работе. А потом, по словам Луизы, Рэй просто привык приезжать на лето в Долину.

«А мы привыкли к нему. Особенно Сэм».

Сэм работал правительственным агентом, он ездил по всей долине, проверял, как живут фермеры, хватает ли им воды в жаркую погоду и дров в холодную.

– Странно, что он до сих пор не заехал к вам, – удивлялась Луиза. – Скоро, наверное, _ _ _ _.

Из всего, что я услышала от Луизы за этот бесконечной день, пока пополняла сахарницы, смешивала кетчупы и подметала, подметала, подметала, это сообщение больше всего меня напрягло. Я почувствовала волнение и стыд.

Что подумает двоюродный дедушка Рэя, когда увидит нашу ферму с недостроенным домом? Пыльные поля и всех этих собак? И мою вечно чумазую сестренку? Пока отец пытался уговорить посевы восстать из праха, Амелия была предоставлена самой себе. Вместо уроков она играла в развалившемся сарае или каком-нибудь еще, возможно, небезопасном месте. Поймет ли Сэм, что мы, вообще-то, обе должны учиться?

Я знала: какое бы ведомство ни представлял Сэм, мой отец не примет от него помощи, будь то дрова, семена или советы по ведению сельского хозяйства. Мы жили сами по себе, как и хотел отец. Он хотел вести хозяйство по старинке, как можно меньше полагаясь на приборы и электричество. И на помощь других людей.

– Когда Сэм отправлялся объезжать фермы, Рэй очень скучал, – рассказывала Луиза. – Сэм пробовал брать его с собой, но мальчишка скучал и в машине, _ _ _ _? До некоторых хозяйств далеко ехать. Бедняга проводил целый день в _ _ _ _. И тогда мы решили, что ему надо поработать в библиотеке, волонтером. Детям же нужно чем-то заниматься, куда-то ходить. – Она посмотрела на меня.

– В библиотеке действительно нужны помощники? – Я вспомнила маленький зал со стеллажами. И спящего старца.

– Любому учреждению может понадобиться помощь, – ответила Луиза. – И любому человеку тоже.

На обед Луиза разрешала мне брать сэндвичи, рогалики или другую выпечку на свой выбор. Иногда к вечеру на нее находило вдохновение, и на следующий день в меню был суп, хотя вряд ли кто захотел бы горячего супа в такую жару. Меню Луиза планировала не очень тщательно, пропускала традиционное печенье к праздникам, а этим летом даже не подавала кофе или чай со льдом. Она была одновременно деловой и рассеянной. Мечтательница, как сказала бы моя мама. Луиза летом при свечах делала витражи и собиралась продавать их осенью. «Хотя в это время солнца будет уже не так много», – думала я. Во всяком случае, я надеялась, что его будет поменьше.

Думать о том, что мне придется жить здесь до осени, было тяжело. Мне казалось, что Долина – это некая пауза в моей жизни, временная фаза, из которой мой отец должен как-то вырасти.

Захватив сэндвич с ветчиной и сыром и газированный сок из холодильника, я вышла на задний двор. Неужели мне здесь еще долго жить?

Дверь кухни выходила на грязную парковку между кафе и продуктовым магазином, где стоял старый садовый столик. Луиза прикрепила его цепью к металлической пожарной бочке на случай, если кто-нибудь попытается его утащить.

«Никто тебя не украдет», – сообщила я столику, усаживаясь.

Бочка так проржавела, что бока ее были похожи на кружева. По стоянке летала пыль. Маленькие пылевые вихри засыпали стоявшую там машину моих родителей. «Интересно, – подумала я, – когда наш пикап, крылья у которого были немного помяты еще до того, как мы его купили, будет выглядеть как эта бочка?» Может ли пыль разъесть металл? Мне казалось, что эта пыль – может.

Неподалеку стоял бакалейный магазин, где работала моя мама. Он назывался «Второй шанс». Как объяснила нам с сестрой мама, когда только устроилась на работу, там продавались товары, которым дали второй шанс: консервы в помятых банках, макароны и печенья с истекающим сроком годности. Те, у которых срок уже истек, мама приносила домой.

Все здешние хлопья, средства для мытья посуды и консервы были от фирм, о которых я никогда не слышала. Овощи и фрукты из «Второго шанса» были вялыми, как растения на наших полях. Но фермеры закупались в этом магазине оптом, с дополнительной скидкой.

Лампы дневного света в магазине горели так ярко, что у моей мамы почти каждый вечер после работы болела голова. Как у меня от постоянного напряжения. Хлеб, который приносила мама, приходилось проверять – нет ли там плесени. (Сперва мы этого не знали, а когда обнаружили, отец сказал: это лишнее доказательство, что хлеб нужно печь самим.)

Но иногда мама приносила домой большие бутылки газировки. В Огайо нам не разрешали пить газировку. В старых рассказах о жизни пионеров Америки, которые так любил отец, люди пили пахту или чистую, холодную и свежую родниковую воду. Но вода в Долине была роскошью.

Отец говорил, что мы очень скоро будем выращивать собственные продукты. Скоро у нас будет много свежих овощей, так что мы сможем продавать их на фермерском рынке, а излишки можно будет раздавать соседям, как раньше.

«Каким соседям?» – думала я.

Сидя за садовым столиком, я смотрела как клубится пыль. Она собиралась в маленькие вихри, те с разбегу бились в дверь бакалейной лавки и снова распадались в пыль. Хотелось бы мне двигаться так же легко, как они, и как-нибудь улететь отсюда.

«Второй шанс» от меня справа. Там, в магазине, мама вскрывает коробки и раскладывает по полкам товары при свете ламп, от которых у нее болит голова. Слева от меня дом Луизы. Это одноэтажный дом – снаружи вся постройка как бы жмется поближе к земле, а подвалы и погреба там глубокие, ненамного меньше наших, хотя живет она одна. На белой обшивке дома – пятна пыли, над окнами – полосатые металлические навесы. У входа столик с зонтиком, какие ставят возле бассейна. Зонтик склонился набок от ветра.

У Луизы вдоль дома висят колокольчики, которые крутятся и тихонько звенят, этот звук похож на шум дождя. А еще у нее много растений, густые травы в ярких горшках. Я узнала лаванду, мяту и розмарин. Возможно, она такая оптимистка и мечтательница, потому что у нее-то растения пышные.

Я знала, что отец не справляется с работой на ферме. Ее было слишком много для одного, слишком много для всех нас. И с погодой он ошибся. Климат менялся, даже там, в Огайо. Прошлая весна была необычно холодной. Снег шел почти до самого мая. Затем погода очень быстро стала слишком жаркой. А когда пошел дождь, он был слишком сильным. Река вздулась и затопила город.

«Такие наводнения бывают раз в сто лет» – писали газеты.

Но с предыдущего наводнения прошло гораздо меньше ста лет.

Родители перестарались и привезли нас в пустыню, которую, по словам Капитана, вынуждены были покинуть коренные жители. Когда мы только переехали в Долину, отец показал нам на карте многочисленные каналы и колодцы. Если бы мы летели по воздуху, а не ехали на машине, то увидели бы, что из-за многочисленных колодцев земля здесь, как лоскутное одеяло, покрыта зелеными и желтыми пятнами. В этой долине тысячи колодцев, говорил отец.

Но он еще не знал того, что я потом услышала от Луизы: что у некоторых фермеров колодцы личные, у некоторых есть права на реку, а у нас на нашей маленькой ферме нет ни того ни другого. Он не знал, что из-за работы ирригационных систем река обмелела, а таяние снега в горах с каждым годом давало все меньше воды. По этому поводу в Грейндже, городке дальше по трассе, проходили собрания фермеров, на которые, по-моему, не мешало бы съездить и моему отцу.

Фермеры спорили, например, о том, кто имеет право пользоваться речной водой. Кто должен за нее платить? Из-за кого она мелеет? Луиза говорила, что ответ на последний вопрос есть: из-за промышленных ферм и крупных корпораций. А уровень воды с каждым годом понижается из-за засухи и потепления. Река пересыхает.

Луиза рассказывала, что она до позднего вечера грела кофейники для фермеров, которые съезжались на эти собрания. Она никогда не брала с них денег за чашку кофе. И за вторую тоже.

Бескровная Долина тянулась до самого Нью-Мексико. Она была усеяна фермами; некоторые из них были очень большими и приносили немалые деньги. В этой долине растили ячмень для национальных пивных компаний, о чем отец не преминул рассказать нам по дороге на запад. Пиво у нас в холодильнике он полушутя называл местным.

Что за этим стояло, он не сказал – а может быть, и сам не знал. У одних вода есть, говорила Луиза, а у других нет. И некоторые предприятия используют ее в больших количествах, а некоторым фермерам это запрещено. Без воды ничего не вырастет, уж это-то я знала. А ее не было видно даже в оросительных каналах, которые когда-то показывал нам отец.

Доев сэндвич, свернув обертку от него и прихватив пустую банку, я вернулась в кафе. За барной стойкой сидел мужчина лет шестидесяти, с загрубевшей кожей лица и добрыми морщинками у глаз. Я его узнала: это был тот кареглазый ковбой.

– Это Сэм, – сообщила Луиза. – Надо было раньше вас познакомить.

– Вы родственник Рэя? – спросила я.

– Мне нравится, что ты воспринимаешь меня в этом качестве, – улыбнулся мужчина. – Да, я его родственник. Луиза как раз рассказывала мне о вашей семье. Может быть, мне имеет смысл к вам _ _ _ _?

Я разложила принесенный мусор по контейнерам: перерабатываемый и прочий.

– Не уверена.

– Знаешь, чем я занимаюсь? Я вроде как помогаю жителям округа. Езжу по фермам и узнаю, в чем люди нуждаются. Мы можем многое предложить бесплатно – помочь с отоплением, отвезти к врачу или _ _ _ _ рецепты. Может быть, вам, ребята, нужна помощь, чтобы _ _ _ _ здесь?

– Мой отец откажется.

– Тот человек, что построил ваш дом, и года здесь не выдержал.

Я уже взялась за мусорное ведро и собиралась спросить Луизу, не вынести ли мне его и не сменить ли там пакет, но остановилась и задумалась. Мне вспомнился наш шаткий дом. Вспомнились приблудные собаки – большинство из них были такими тощими, будто очень давно не ели.

– А почему прежний хозяин уехал?

– Точно не скажу. Может, деньги кончились. Может, _ _ _ _ помощи.

– У нас тут нет родни.

– Помочь могут не только родственники, – вмешалась Луиза. – Вы не одиноки, что бы там не думал твой папа.

Эти слова и присутствие двоюродного деда Рэя помогли мне. Впервые после переезда в эти места я успокоилась и даже почувствовала себя как-то сильнее. Но Луиза и Сэм еще не знали моего отца. Он мог часами ни с кем из нас не разговаривать, и никому из нас – ни маме, ни сестре – не разрешалось спрашивать, что случилось, отчего он расстроен. Один только вопрос на эту тему приводил его в ярость. «Может мужчина побыть наедине со своими мыслями?»

Он убегал в поля и снова любовался на них или отправлялся на охоту. После такой вспышки ему нужно было еще больше времени, чтобы вернуться в дом и снова заговорить с нами. Он не извинялся. Отец никогда не извинялся. Просто говорил, что устал. Он все время очень уставал.

В конце концов в его голове щелкал какой-то переключатель. Отец понимал, как он был груб, отчужден и холоден. Он замечал, как покраснели глаза Амелии или что мама, отвернувшись, моет посуду в раковине и уже не пытается встретиться с ним взглядом.

«Все будет хорошо!» – говорил он тогда и, подхватив Амелию на руки, кружил ее по комнате, хотя по ее напряженной улыбке я понимала, что ее это не радует. Она уже выросла из таких забав.

Луиза и Сэм не знали, что мой отец считал миром мужчины его дом. Главой этого мира был он сам, и никто – ни мама, ни моя начальница, ни библиотекарь, ни окружной чиновник, ни я – не смел указывать отцу, что делать и как управлять его миром. Он правил без возражений, без сомнений со стороны его семьи. Хотя порой мне казалось, что сам он полон сомнений, буквально состоит из них. Особенно когда он смотрел на небо и надеялся, что оно принесет хоть что-нибудь, кроме солнечного света и сухого жара. Отец ждал, когда сработают традиционные книжные методы. От нас он ожидал послушания, без оговорок и вопросов.

Но у меня были вопросы. И много.

– Знаешь, пока ты обедала, сюда заходил Капитан, – сказала Луиза.

– Капитан? – Я повернулась к ней, чтобы лучше слышать.

– Он говорит, что библиотеке не помешает еще один волонтер. Он заказал новые книги, и нужно помочь их _ _ _ _. Кто-нибудь помоложе, кто знает, что читает молодежь.

– Вообще-то, я не знаю, что читает молодежь.

– Ты могла бы помочь Рэю. Может быть, несколько часов в неделю?

Я никак не могла понять, к чему она клонит.

– Но я работаю здесь.

– И прекрасно справляешься, моя хорошая. Но оглянись по сторонам.

Я посмотрела по сторонам. У барной стойки одиноко сидел Сэм. На стоявшие рядом табуреты так давно никто не садился, что они успели запылиться. Луиза жаловалась, что никак не расплатится за кофемашину, и при этом после работы давала нам с мамой больше выпечки, чем продавала за день.

– Я могу и сама справиться, – сказала она.

– Вы меня увольняете?

– Да нет же! – Луиза рассмеялась, и Сэм улыбнулся, отхлебывая кофе. – Я просто хочу сказать, что если ты захочешь пойти в библиотеку, не стесняйся _ _ _ _ туда, когда здесь пусто. Немножко поможешь обществу.

– Поможешь Капитану и Рэю, – добавил Сэм.

– Это будет считаться твоим рабочим временем, – заверила Луиза.

– Я… не думаю, что мне стоит это делать.

– Твоим родителям я ничего не скажу.

И тогда причины отказываться отпали.