За столиком кафе в центре Мана Клодина дула на чашечку горячего шоколада. Сидящий напротив Элиас вертел свой жетон, пропуская его поочередно между всеми пальцами. Через какое-то время он приостановился и спросил:

– Почему он не попытался со мной связаться? Я уже две недели звоню то вам, то в филиал. И каждый день прохожу мимо нашей лаборатории в надежде, что она окажется открыта.

– Мне очень жаль, Элиас. Мы только вчера вечером вернулись из Гара. Ему требовался отдых. И что греха таить, мы были уверены, что ты продолжаешь свою стажировку в центре. Я приехала, как только обнаружила твои звонки.

Элиас не запротестовал, когда Клодина накрыла его руку своей ладонью. Глаза у него затуманились, дыхание стало прерывистым, губы задрожали. Внутренние барьеры подались и пошли трещинами, не пощадив и летаргию. Слеза, которую он до сих пор удерживал, воспользовалась дрожанием нижнего века и вырвалась на волю. Мгновенно пойманная рукавом Элиаса, она быстро завершила свое капельное существование. Смерть скосила ее прямо на щеке, в самом начале жизненного пути. Элиас никогда не плакал на людях. Каким бы странным это ни представлялось при его гиперэмоциональности, избыточного проявления чувств он стеснялся. Стоило за соседним столом в ресторане грянуть веселому «с днем рождения», как юношу одолевала глубокая неловкость.

– Они выбросили меня, как ненужную тряпку. На самом деле все было решено еще до моего приезда, мне не оставили ни единого шанса. А ведь я был на уровне. Даю слово, Клодина. Я сам себя превзошел. И никакой признательности.

– Они повели себя недостойно.

– И знаешь, что самое поганое? Стоило бы им свистнуть, и я бы тотчас прибежал обратно. И вот это пугает меня больше всего. Они издеваются надо мной, а я готов подставить другую щеку. Я так хотел стать частью истории «Фрагранции». И я мечтаю об этом по-прежнему, даже после того, как они со мной обошлись.

Клодина крепко сжала его руку в своей:

– Я понимаю. Мне знаком еще один в точности такой же.

В утешение она предложила поехать повидать Алена. Элиас не раздумывая согласился. Сама перспектива этой встречи уже ослабила его внутреннее напряжение. В машине, которую вела к своему дому Клодина, на губах бывшего ассистента Фиссона впервые после возвращения из Фонтенбло заиграла улыбка.

Сразу после Руйона, коммуны, которая с 1962 года показывала постоянный демографический рост, позволивший населению совершить скачок от 674 жителей аж к 2297, они свернули на дорогу Ла-Круа-Жоржет. Вдали, за чередой деревьев, высоко в небо поднимался столб дыма. Клодина нахмурилась и вдавила педаль газа. Она вообще водила ужасно быстро. Куда быстрее, чем ее муж, хотя тот и славился своей рискованной ездой. По мере того как они приближались к месту назначения, сомнения рассеивались: густое черное облако действительно исходило из владений Фиссонов. Клодина совершила немыслимое, умудрившись вновь прибавить скорость. Элиас, которого болтало во все стороны, успевал разве что судорожно следить за поворотами и чувствовал себя вторым пилотом на ралли. Только без шлема и планшета.

– Я ни в коем случае не должна была оставлять его одного, – прошипела Клодина.

В раздражении она ударила по рулю. Если и существовали в мире слова, которые Элиас категорически не желал бы услышать, то звучали они именно так. Его тревога утроилась. Когда в конце дороги показался дом, оба поняли, что дым поднимается от крыши. Еще несколько десятков секунд, и шины заскрипели по гравию двора. Клодина сорвалась с водительского сиденья и бросилась в дом. Прежде чем вылезти из машины, Элиас озаботился тем, чтобы выключить мотор, после чего осторожно поднялся по ступеням в дом. Увидь он хоть одну горящую балку, без колебаний повернул бы обратно. Поездки в Шартр ему вполне хватило.

Но дом вовсе не пребывал во власти огня. Там витал только легкий запах горелого, и Элиас, хоть и предпочел бы аромат традиционного лимонного пирога Алена, почувствовал облегчение. Зато он немедленно заметил отсутствие вещиц, которые раньше составляли все богатое убранство комнат. Он дошел до гостиной и остановился у высоких, от пола до потолка, окон, выходящих в сад. Снаружи Клодина, сложив ладони рупором, орала на Алена, который развел огромный костер. Облаченный в халат и резиновые сапоги, он брал из большой кучи самые разные предметы и охапками бросал их в языки пламени выше его на три головы. Ну а эти чревоугодники с каждой новой порцией подпитки знай себе распухали от удовольствия. Благодарность они выражали с шумом воздуходувки.

Ален жег свои коллекции. Все до единой. Клодина пыталась его вразумить, но тщетно.

Элиас тоже спустился в сад и пошел к пироману. Густой дым застилал солнце, и, несмотря на красные отсветы углей, рядом с наставником было темно. Воздух загустел от эманаций горелого пластика. Это было шершаво, липуче и колюче. Едкий запах, словно выплевывающий ругательства в лица тех, кто его чувствовал. В тот момент, когда Элиас наконец до него добрался, Ален схватил пук старых ружей, стреляющих флешеттами[59]. Eureka, межвоенный период. За подобное святотатство коллекционеры убили бы его на месте.

– А, Элиас! У тебя сегодня выходной?

– Меня выставили вон.

Ален поднял голову. У него был вид одного из тех старых чудаков, которых в городах обходят стороной.

– Ладно, тогда у тебя есть время мне помочь. Вон там ручки. – Ален указал на доверху набитые картонные коробки. – Я забрал их из приемной. Жаль, но почтовые открытки я уже сжег.

– Почему жаль?

– Учитывая, как ты их не любил, тебе было бы приятно сделать это самому.

– Но зачем мне это делать?

– Мой филиал был единственным, что имело значение. Все прочее просто заполняло место.

В подтверждение своих слов он бросил в огонь горсть бобов из королевского пирога. (Элиас спросил себя, не обнаружатся ли они потом среди пепла, поскольку температуру кухонной печи бобы выдерживали.) Молодой человек схватил коробку с магнитиками для холодильника и швырнул ее в пламя. Оно затрещало от радости и выплюнуло черное облако. Ален грустно улыбнулся:

– Похоже, у меня есть для тебя последнее наставление. Никогда не считай, будто что-то принадлежит тебе раз и навсегда. Все дается и все отнимается, конца этому нет, и единственный способ помешать неизбежному – борьба.

Он положил руку на плечо подопечного. Элиас ее стряхнул:

– Очень мило с твоей стороны давать мне великие уроки жизни, но лучше бы для начала ты и сам им последовал. Почему ты не борешься, чтобы сохранить свою лабораторию?

– Я не могу. Таково решение большинства. Конечно, это лишь видимость демократии, и все же, все же… Ольфакторы – обыкновенные эгоисты. Вот тебе еще один мой урок.

Оба мужчины любовались гипнотической пляской языков пламени; наконец тот, что помоложе, нарушил молчание:

– Что ты теперь будешь делать?

– Закончу свои дни в Фонтенбло.

Элиас воспользовался очередным моментом сосредоточенности ментора на огне, чтобы проверить свой мобильник. А вдруг треск костра заглушил звонок. Ален грустно глянул на него краешком глаза. Он-то знал, что без чрезвычайной причины «Фрагранция» никогда больше с мальчиком не свяжется.

– Держи. – Ален протянул Элиасу ключи от филиала. – Ты же должен до конца недели забрать свой запас ЛСМ из туалета. Глупо получится, если на него наткнется кто-то из грузчиков.