Ангустиас осознаёт свою неспособность видеть собственную ауру. Она считает это не недостатком, а благословением. Человеку проще себя обманывать, если нет физических признаков того, что в его сердце царит смятение. В ту ночь, когда она надолго покидала дом Ольвидо, Ангустиас смогла посмотреть в зеркало, улыбнуться и сказать себе, что с ней все будет хорошо, хотя испытывала в тот момент все мыслимые и немыслимые эмоции, а облако над ней явно должно было выглядеть как шедевр абстрактного искусства. Алая ярость. Черная печаль. Серое одиночество. Темно-коричневый страх. Узенькая полоска серебристой надежды.
Будучи подростком, она могла убедительно соврать, чтобы приглушить яркость материнского алого гнева или ее темно-синей тревоги, но не могла притвориться, что не видит в ее облаке радостного желтого оттенка, когда привезла Фелиситас домой из роддома. Ей так и не удалось забыть окружавший Ольвидо жемчужно-белый ореол безразличия, когда люди отмечали, какая Фелиситас хорошенькая, когда говорили: «У нее твои глаза» и «Ты, наверное, очень гордишься».
Ей странно, что она больше не видит ауру Ольвидо. Это потому что ее здесь нет, убеждает себя Ангустиас. Ее матери больше нет, и неважно, что в глубине души ей отчаянно хочется, чтобы ложь Фелиситас оказалась правдой.
– Ты обманываешь, – растерянно говорит Эмилио, когда Ангустиас сообщает ему, что они с Фелиситас уезжают из Грейс. Ангустиас замирает. – Шутишь? Блефуешь? Мне еще синонимы подыскать?
Ангустиас продолжает безмолвно стоять, боясь, что если попытается открыть рот, то тут же расплачется.
– Что мне сказать, чтобы убедить тебя остаться?
Ангустиас медленно качает головой.
Облако над головой Эмилио мгновенно темнеет.
– А если я скажу, что буду скучать по тебе?
Ангустиас отчаянно кусает губы и закрывает глаза, но это уже бесполезно. Слезы потоками льются по ее щекам. Утонет ли она на этот раз? Она не собирается ждать, чтобы это выяснить. Ангустиас крепко обнимает Эмилио и выбегает под дождь.