Ангустиас оглядывается по сторонам и неодобрительно качает головой:
– По-моему, ты выбрал не тот ресторан, – говорит она Эмилио и откусывает от блинчика.
Эмилио, закончив жевать, оборачивается, чтобы оценить обстановку.
– Мы выбрали не тот ресторан. Мы оба рассчитывали, что здесь будет больше народу.
Ангустиас недовольно хмыкает, явно не желая брать на себя какую-либо вину. Вокруг до того тихо, что даже глотать бесшумно не получается. Похоже, в вопросе романтических слухов им придется положиться на персонал этого крошечного ресторанчика.
– Откуда мне было знать, что здесь будет так пусто? Я же не местная, – заявляет она. – У тебя гораздо больше знаний об этом городе, чем у меня.
– Вовсе нет, – возражает Эмилио, – Не намного больше.
– Ты здесь уже сколько, лет пять?
Эмилио пожимает плечами:
– Я особо никуда не ходил. И с людьми начал общаться, только когда твоя мама пригласила меня на ужин.
– То есть твоим единственным другом была раздражительная женщина за шестьдесят? Это печально, – говорит Ангустиас без особого сочувствия.
– Я сказал, что именно тогда начал общаться с другими, – защищается Эмилио. – И этим другим было либо за шестьдесят, либо за восемьдесят. Сколько ты тут видела наших ровесников?
– Э-э, может, троих? Нет, постой. Пятерых!
– Вот именно, и все они семейные с детьми.
– У меня есть ребенок, – напоминает Ангустиас, потом морщится и демонстративно хнычет: – Разве я не заслуживаю быть твоим другом?
– Не-е-е-т, – тянет Эмилио и заговорщицки озирается. – Мы не друзья. Мы встречаемся.
Ангустиас хитро улыбается.
– И по уши влюблены! – выкрикивает она.
Поперхнувшись, Эмилио выплевывает кофе, брызги летят прямо в лицо Ангустиас. Она начинает так хохотать, что даже не может поблагодарить официантку, когда та приносит стопку салфеток. Над головой официантки парит белое облако. Ей скучно, а вовсе не любопытно. Нет сомнений, их план провалился.
– На самом деле я в хороших отношениях с местными жителями, – приведя себя в порядок, говорит Эмилио. – Но не сказал бы, что завел кучу близких друзей.
Ангустиас усаживается поглубже:
– Да уж, заводить близких друзей, когда тебе почти тридцать, сложно.
Эмилио кивает:
– Наверное, еще сложнее, когда у тебя ребенок.
– В каком-то смысле, – соглашается Ангустиас, искренне задумываясь над этим замечанием. – Но, возможно, это как раз поможет. Я думаю, что должна познакомиться с родителями друзей Фелиситас. Может быть, еще с кем-нибудь из ее школьного окружения или что-то в этом роде.
– Но у тебя ведь нет подобного опыта?
– Пожалуй, нет.
– Потому что вы все время переезжаете?
– Да, наверное. А ты почему сюда переехал?
Эмилио грозит ей пальцем:
– Мы говорили о тебе.
– А сейчас говорим о тебе. – Ангустиас указывает на него вилкой с нанизанным на нее блинчиком в сиропе. Она быстро откусывает от блинчика, давая себе возможность помолчать. Эмилио следует ее примеру и долго жует, но переиграть Ангустиас ему не удается.
– Мой двоюродный дедушка работал в местной библиотеке, – в какой-то момент не выдерживает он. – С самого ее основания. Он переехал сюда несколько десятилетий назад. Много кочевал, пока не осел в этом городке. Уж не знаю, что его заставило здесь остаться, а я… я поссорился с семьей, когда окончил колледж. Долго не мог найти работу, поэтому вернулся домой, и… скажем так: чувствовал себя никчемным. Родители меня морально не поддерживали. Они постоянно твердили, что я безработный, потому что недостаточно стараюсь или вообще не хочу ничего добиться, что я ленивый, и от этого мне становилось только хуже, вот я и ушел. Позвонил двоюродному деду, зная, что он живет дальше всех моих родственников, и спросил, могу ли я у него пожить. Вот и все. В моей истории не так много интересного.
Ангустиас качает головой. Это твоя история, хочется ей сказать, ее нельзя взвесить, измерить или с чьей-то сравнить.
– А где он сейчас?
– Он умер примерно через год после того, как я сюда переехал.
– Мне очень жаль. – Ангустиас тянется через стол и сжимает ладонь Эмилио. Хотя он ободряюще улыбается, его серая аура темнеет. Как обидно, думает Ангустиас, видеть, что человек чувствует, и не иметь никакой возможности ему помочь. Если даже время не исцелило сердце Эмилио, чего она добьется нежным прикосновением или словом? Неужели он живое доказательство того, что и ее сердце останется неисцеленным?
– Мне тоже, – вздыхает Эмилио. – Надо было проводить с ним больше времени. Когда я только приехал, то, конечно, поблагодарил его за приют, но, боюсь, мои слова прозвучали недостаточно искренне, потому что в то время я еще толком не понимал, как мне повезло.
– Ты помирился с семьей?
– Нет.
– Гордость не позволяет? На тебя не похоже.
– Нет, просто все никак не решусь, – признается Эмилио.
– Вот теперь я тебя узнаю́.
Эмилио показывает Ангустиас язык. Она отвечает ему тем же.
– Но мне, конечно, надо с ними поговорить, я это понимаю.
Ангустиас задумчиво постукивает по столу.
– Похоже, – заключает она, – этот город привлекает гордецов, стремящихся сбежать от семьи. Ну и еще смерть. – Она берет нож для масла и замахивается на воображаемую жертву, Эмилио даже не улыбается.
– Почему ты поссорилась с Ольвидо? – спрашивает он, и в его ауре появляется оттенок беспокойства, но не жалости. Раньше Ангустиас была бы благодарна ему за это, но сейчас ей отчаянно хочется, чтобы и он, и окружающие, и она сама просто исчезли. – Вообще-то, – добавляет он, прежде чем Ангустиас успевает в очередной раз откусить от блинчика, – ты должна ответить, раз уж я поделился с тобой своей историей. Иначе будет нечестно.
Ангустиас откидывается на спинку дивана и сползает вниз, практически ложась на сиденье. Эмилио заглядывает под стол в ожидании ответа.
– Это происходило постепенно, – наконец произносит она. – Мы были слишком разными. Она была очень строгой, а меня не устраивали ее порядки.
– А потом?
Ангустиас вздыхает и медленно садится.
– А потом я забеременела. Она была в ярости. Это же такой грех. Она переживала, что скажут люди, и… о деньгах тоже переживала. Мама сама выросла в семье с огромными финансовыми проблемами. У моей бабушки была куча долгов. Маме пришлось многим пожертвовать, чтобы не оказаться в такой же ситуации. Думаю, она почувствовала, что снова рискует в нее попасть, и все по моей вине.
Ангустиас впервые говорит об этом вслух. Раньше такие мысли крутились в ее голове, никак не развивались и ни к чему не приводили. Возможные объяснения, почему ее мать была именно такой, колебались от Она просто ужасный человек до Она меня ненавидит. Ангустиас не желает раскрывать Эмилио эти потенциальные причины. Возвращение в дом Ольвидо пробудило в ней христианский комплекс вины, к тому же, как на следующий день после их приезда заметила Фелиситас, не уважать родителей, в том числе плохо о них отзываться, это son cosas del diablo. Однако прошлое Ольвидо – более безопасная территория. Судьба, в отличие от злобного характера, сложна и неизбежна. Разве Ольвидо виновата в том, что родилась у нерадивой матери, как и Фелиситас – в том, что родилась у чересчур безрассудной?
– Не могу представить Ольвидо в гневе, – говорит Эмилио.
– Ну тогда ты просто не знал мою мать, – смеется Ангустиас. – Похоже, никто здесь ее не знал. – Произнесенные слова кажутся ей какими-то неправильными. Возможно, все было наоборот.
– Значит, она тебя выгнала?
– И да и нет. Она велела мне уходить. Потребовала, хотя, если бы я не ушла, она бы точно не стала вышвыривать меня из дома. Но к тому моменту она уже эмоционально от меня отгородилась.
– Сочувствую. – Эмилио ободряюще сжимает руку Ангустиас. – Наверное, было тяжело уходить с ребенком в никуда. Или тебе было куда пойти? (Ангустиас мотает головой.) А отец Фелиситас? Можешь не отвечать, если не хочешь.
– Отец Фелиситас исчез из моей жизни в тот же день, когда я ушла из дома, – говорит Ангустиас. – Мы поссорились. Кто-то наплел ему про мои измены, что было неправдой, но это не имело значения. Думаю, это был просто предлог. Он успел от меня отдалиться. Его родители не одобряли меня и мою беременность. Видимо, когда у меня начал расти живот, до него дошло, что родители правы, что у нас будет ребенок, что его жизнь будет трудной, бла-бла-бла. К концу беременности мы все чаще ссорились по пустякам, а после рождения Фелиситас стали ссориться постоянно, так все и шло, пока не случилась наша последняя ссора, та, когда он… – У Ангустиас перехватывает дыхание. – Он ударил меня. Сильно. Всего один раз, но даже одного раза достаточно. Я боялась, что он что-то сделает Фелиситас.
– Он посмел ее тронуть?
– Нет, но я не собиралась рисковать. Я предупредила соседей, а они вызвали полицию. Зря, конечно. Я не хотела, чтобы полиция вмешивалась. Сказала им, что все это недоразумение, просто подростковые разборки. Надо было, чтобы они ушли, пока не вернулась мама. Я не хотела, чтобы они задавали ей вопросы и… Мама так на меня разозлилась, хотя все это произошло не по моей вине. Она все повторяла: «Кто его выбрал? Кто с ним переспал?» А потом она предложила… она…
По щекам Ангустиас текут слезы, губы дрожат, но она не может перестать говорить, пусть и не уверена, что ее вообще можно понять. Новое предложение начинается раньше, чем заканчивается предыдущее. Голос то высокий, то низкий, то монотонный. Слова выпрыгивают пузырящимся потоком, как будто их произносит маленькая Фелиситас.
– Она сказала, что мне будет слишком трудно, что…
Ангустиас закрывает лицо руками, словно пытаясь остановить слезы. Но рыдания не утихают. Воспоминания вырываются наружу, унося печаль и гнев из ее переполненного сердца.
– Сочувствую, – повторяет Эмилио.
Ангустиас кивает, будто соглашаясь, но она вовсе не сочувствует себе нынешней. Сейчас у нее все хорошо, так будет и впредь. Она в небольшом ресторанчике, ужинает тем, что обычно едят на завтрак, в компании доброго друга, который готов ее выслушать, а ее дочь дома, в безопасности, с полным холодильником еды и книгой на коленях. Вполне хорошая жизнь. Это ее подростковое «я» застряло в бесконечной череде ссор. Это мир той девочки-подростка наполнен красной и синей аурой. Это его уже слишком поздно спасать, и слишком поздно спасать ее мать.
Как же сильно Ольвидо хотела спасти себя-подростка, если возвращение в Мексику стало ее предсмертным желанием! Но что бы это изменило? Виктории давным-давно нет в живых. Ее дом, скорее всего, продан, разрушен или заброшен до такой степени, что его поглотила природа. Там ничего и никого не осталось.
Ангустиас не может совершить ту же ошибку. Ей нужно оставить прошлое в прошлом. Не думать бесконечно о своем детстве, о матери или о детстве матери. Она не одна, и она любит Фелиситас больше, чем себя.
– Что ж, – с улыбкой говорит Ангустиас. Она сморкается в салфетку и вытирает слезы кончиками пальцев. – Если мы хотели привлечь к себе внимание, думаю, нам это удалось. – Она оглядывается по сторонам и снова сползает ниже, чтобы не видеть ужасные пятна цвета индиго, разбрызганные по всей комнате.
– Хочешь, давай уйдем? – шепчет Эмилио.
Сделав глубокий вдох, Ангустиас решительно расправляет плечи.
– Нет уж, – заявляет она, решая, что не будет зависеть от чьих-то оценок и жалости и бояться чьих-то планов на свой счет. Она не из тех, кто сбегает. – Давай закажем еще кофе. Я угощаю.