Ольвидо, как и полагала Фелиситас, остается рядом с дочерью, несмотря на свое недовольство ею. Собственно, так она поступала с того самого дня, как Ангустиас родилась. Проще забыть обиду, чем изменить старой привычке. Ангустиас – живое тому подтверждение.
– Что думаешь, Ангустиас? Ангустиас? – Самара виновато улыбается мистеру Сосе и легонько толкает Ангустиас в плечо. – Ангустиас?
– А?
– А?! – повторяет потрясенная Ольвидо. – Se dice[67] «извините, не могли бы вы повторить, пожалуйста». Тебя же не волки растили. – Хорошо, что Самара приехала вместе с Ангустиас поговорить с мистером Сосой. Она умная девочка. Не то чтобы Ангустиас нельзя назвать умной, но, похоже, здесь только ее тело, а мысли где-то далеко. Забавно, ведь у Ольвидо как раз все наоборот.
– Урна? – уточняет Самара.
– А?
Покачав головой, Ольвидо выходит из кабинета и стучит по двери раскрытой ладонью, как будто может отшлепать всех, кто находится внутри. Повернувшись, она видит очень странную картину. Миниатюрная старушка в цветастой ночной рубашке перебегает из одного конца коридора в другой. Она подпрыгивает, раскидывает руки и смеется, довольная своей гибкостью. Заметив Ольвидо, она останавливается и убирает с лица спутанные седые волосы, чтобы лучше рассмотреть ее. Сердце Ольвидо обрывается. Это Рамона, ее приятельница, переехавшая в Грейс в ноябре прошлого года. Ее не должно тут быть. Никого из тех, кто дорог Ольвидо, не должно тут быть, уж точно не в том же состоянии, что и она.
– Ольвидо? – с улыбкой восклицает Рамона, демонстрируя отсутствие нескольких зубов. Должно быть, она умерла, не успев вставить зубные протезы.
Ольвидо натянуто улыбается и кивает. Ей следовало бы выкрикнуть имя Рамоны с той же радостью, но в горле пересохло.
Рамона подбегает к ней и обнимает, словно ребенок, увидевший друга на детской площадке.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.
Ольвидо сглатывает:
– А?
– Подожди. – Рамона отступает на шаг. – Несколько дней назад… Я слышала новость. Ты ведь?..
Ольвидо виновато кивает. Качая головой, Рамона снова пятится. Ольвидо кивает более энергично. Рамона глубоко вздыхает и начинает рыдать, но слезы не текут у нее из глаз. Это очень необычно. Она может бегать и прыгать, но не умеет плакать по-настоящему. Неужели плач – это еще одна способность, которой обладает только Ольвидо? Только какая от этого польза?
– Мне очень жаль, – говорит Ольвидо, и рыдания Рамоны становятся громче. – Когда… когда ты умерла?
Внезапно Рамона прекращает рыдать, но по поникшим плечам нетрудно догадаться, что она готова вот-вот продолжить.
– Я что, мертва? – тихо произносит она.
На лице Ольвидо отчаяние:
– Прости, Рамона. Я не знала… я не хотела…
Рамона смеется глубоким грудным смехом.
– Да я шучу, – признается она. – Я знаю, что мертва. Я просто пыталась разрядить обстановку. Как ты? Можешь не отвечать. Что ты делаешь здесь? Почему не на небесах, я имею в виду. Подожди, давай пройдем куда-нибудь, где поспокойнее.
В панике Ольвидо озирается по сторонам. Она надеется, что в ближайшее время кто-нибудь еще из ее друзей здесь не появится.
– Когда ты… гм… ушла из жизни? – спрашивает она, следуя за Рамоной в часовню и усаживаясь рядом с ней на скамью. – И как, если не секрет, это произошло?
– Ой, ты не поверишь, – смеется Рамона. – Сегодня утром я упала с дерева.
Ольвидо прижимает руку к груди:
– Рамона, а что ты делала на дереве?
Рамона пожимает плечами:
– Я не помню. Кажется, я так сильно ударилась головой, что потеряла память, но я знаю, что упала с дерева, потому что подслушала, как сын сказал об этом своей жене по телефону. Я протянула еще пару часов в реанимации.
– Твой сын приехал в гости? Как все ужасно не вовремя.
– Разве? Он меня и нашел. Бедный мальчик. Он в шоке, весь день ничего не ел. Ну, он съел сэндвич, немного супа и пакетик чипсов, но это же почти ничего.
Ольвидо понимает, что ей не следует радоваться в такой печальный момент, но она радуется. Ее нашла не Ангустиас. Дочери не пришлось испытывать ничего подобного.
– Но я довольна, – заявляет Рамона с беззубой улыбкой. – Я спаслась!
– Спаслась от кого? – шепчет Ольвидо, водя глазами по сторонам.
– От дома престарелых. Мой сын никогда не одобрял, что я переехала сюда одна. Жаль, что так ненадолго. Он приехал вчера, чтобы убедить меня вернуться с ним в Чикаго, но не к нему домой, нет. Он достал брошюру. Устроил целое представление. Назвал это пансионатом по уходу за пожилыми людьми. Когда я вообще нуждалась в уходе? Даже не отвечай. Мне всего восемьдесят восемь, а не сто. Моя мать дожила до девяноста девяти, представь себе. А бабушка – до ста двух. У нас прекрасные, вечно молодые гены.
Боюсь, сейчас у меня нет другого выбора, кроме как с ним вернуться. Именно там состоятся мои похороны. Он уже заходил поговорить с мистером Сосой о доставке моего тела. О доставке! Как будто я какая-то посылка. Все происходит так стремительно. Я думаю, он хочет уехать и забыть об этом городке как можно скорее. – Рамона хихикает. – Знаешь, какими, я надеюсь, были мои последние слова?
– Какими?
– Живой вам меня не поймать! – кричит Рамона и бежит между скамьями.
– Рамона, – смеется Ольвидо, – это ужасно.
– Побежали со мной, Ольвидо! – зовет Рамона, подпрыгивая в воздух. – У нас больше ничего не болит.
Ольвидо знает, что это неправда. Ее сердце продолжает болеть.
– Как думаешь, когда мы увидим свет? – спрашивает Рамона, падая на скамью рядом с Ольвидо.
– Я не знаю, – признается Ольвидо. – Мне уже кажется, я никогда его не увижу.
– Брось, не драматизируй. – Рамона шлепает ее по руке. – Ты когда умерла? В пятницу?
– Может, в четверг.
– А сегодня только суббота.
– Сегодня понедельник.
Рамона в ужасе хлопает себя по щекам:
– Я снова пропустила воскресную службу?
– Да. Не переживай, я тоже ее пропустила.
– Знаешь, чего мне действительно будет не хватать? – Рамона наклоняется ближе: – Твоей machaca con huevo[68]. Más machaca…[69]
– Que huevo[70], – смеется Ольвидо.
Рамона вздыхает и поворачивается к ней с серьезным видом:
– Ольвидо, могу я сделать тебе последнее признание?
Ольвидо берет Рамону за руку:
– Конечно.
– Даже не знаю, возможно ли это, – нерешительно произносит Рамона и робко улыбается. – Мне так хочется попробовать кусочек этой machaca прямо сейчас.
Ольвидо кивает.
– Закрой глаза, – уверенно говорит она. – Давай, закрывай.
Рамона нехотя подчиняется.
– Чувствую себя глупо.
– Брось. Если ты ведешь себя глупо, то и я тоже, а я бы никогда не хотела, чтобы про меня такое сказали.
– Поверь мне, – уверяет Рамона, – никто ни разу не назвал тебя глупой.
Ольвидо похлопывает ее по руке.
– Готова? Сконцентрируйся. Теперь представь, что ты на моей кухне, сидишь у окна, выходящего на запад. День ясный. В комнате немного жарко из-за включенной плиты. Ты чувствуешь запах свежесваренного кофе и пышущих жаром tortillas. Зачерпываешь вилкой кусочек machaca con huevo и кладешь в рот. Медленно разжевываешь говядину. Соль взметается к небу и оседает на языке.
Рамона улыбается:
– Соль я люблю. Очень вредно для здоровья.
– Яйца смягчают вкус, он не кажется таким соленым. Яичница горячая, даже обжигающая.
– Нет ничего хуже холодной яичницы.
– Ты поливаешь ее сальсой[71]. Чувствуешь вкус томатильо, перца и свежей кинзы.
– Фу, ненавижу кинзу.
– И? Что еще ты ненавидишь?
– Я ненавижу… – голос Рамоны дрожит, – ненавижу бояться.
– Чего ты боишься?
– Я боюсь быть мертвой. Боюсь увидеть, как семья плачет на моих похоронах. Хочу совсем исчезнуть к тому моменту, но не знаю, как это сделать. А ты? – спрашивает Рамона, открывая глаза.
Ольвидо мотает головой.
– А почему ты боишься увидеть, как они плачут?
Невидимые слезы катятся по морщинистым щекам Рамоны.
– Потому что это больно. Не хочу испытывать боль.
– Их печаль не будет длиться вечно.
– Но моя боль останется. – Рамона крепче сжимает руки Ольвидо. – Если они будут грустить, то и мне будет грустно. Если они начнут радоваться… Думаю, я все равно буду грустить. Я знаю, это звучит ужасно, но что, если они забудут меня?
– Ты же знаешь, что этого не произойдет.
– Я боюсь не того, что произойдет, а того, что мне будет казаться. Разум и сердце – это разные вещи. Уж я-то знаю. Я могла иногда забыть имена своих внуков, но моя любовь к ним ничуть не ослабевала.
Ольвидо высвобождает руки и потирает места, куда слишком крепко впивались пальцы Рамоны.
– Мы не останемся здесь навсегда. Если не хочешь наблюдать, как жизнь продолжается без нас, тебя никто не заставит.
– А где же мы тогда будем?
Ольвидо хмурится, в замешательстве.
– В раю, конечно.
Рамона должна это знать. Возможно, из-за амнезии она забыла о Боге, потому и боится. Ведь без Бога, без веры нет спасения от страха.
– Ты уверена? – шепчет Рамона. – А что, если рая нет?
– Не говори так! – резко обрывает ее Ольвидо. – Прости, – быстро извиняется она и одной рукой похлопывает Рамону по ноге, а другой теребит край своей блузки. – Ты сказала, что боишься боли, верно? Но разве страх сам по себе не причиняет боль? Страх делает тебя несчастной. А быть несчастной больно. Это порочный круг. Я прожила свою жизнь, боясь стольких вещей, которые не могла контролировать, и это отравляло мою жизнь, и я боялась, что так будет всегда. И боюсь до сих пор.
Ей по-прежнему больно. Умерев, она не перестала быть матерью. Пока Ольвидо способна это осознавать, она будет беспокоиться о дочери, и это нормально. Она выбрала материнство, но смерть точно не ее выбор. Что толку в возможности видеть живых, если при этом нельзя помочь собственному ребенку, а приходится лишь слушать, как сильно он на тебя обижен? Это ужасно, это настоящая пытка. Только божественное вмешательство может избавить ее от страданий.
– Я понимаю, что нет способа узнать, существует рай или нет, но если я продолжу надеяться, что он существует, то не буду бояться, а значит, не буду испытывать боль.
Рамона с сожалением качает головой:
– Ты меня не услышала? Разум и сердце – это разные вещи. Я могу сказать себе, что Бог скоро меня заберет, что рай существует и что это чудесное место, где нет никакой боли, но мое сердце в это не верит.
Ольвидо встает. Ее пальцы сжимаются в кулаки:
– Как ты можешь так быстро отказаться от своей веры?
– Взгляни на доказательства, Ольвидо, – говорит Рамона, вставая напротив. – Мы все еще здесь.
– Ну, я здесь точно ненадолго, – уверенно заявляет Ольвидо. – Скоро отправлюсь домой, да и ты тоже. А когда мы должным образом попрощаемся с родным домом, нас заберут в новый. Надеюсь встретить тебя там. – Ольвидо обходит Рамону и устремляется к выходу.
– Ольвидо, – зовет Рамона, Ольвидо неохотно поворачивается. – Я удивлена, что ты так со мной разговаривала. Грешно не уважать старших.
Ольвидо задумывается, переминаясь с ноги на ногу.
– Я умерла первой, – наконец говорит она. – В мире мертвых я старше.
Выходя из часовни, она слышит за спиной смех Рамоны и ускоряет шаг. Она ошиблась. Рамона действительно глупа, но Ольвидо – нет. И разве может быть глупостью Бог или рай? Ведь без рая не было бы ада, но именно в аду она сейчас и находится.