Ангустиас узнала о кофейной зависимости дочери с опозданием на семь месяцев, две недели и четыре дня, но больше года хранила это знание в секрете. Однажды июльским утром Фелиситас сообщила ей, что у них закончился кофе, и попросила зайти после работы в магазин. Купить только кофе, больше ничего.
И без облака цвета ржавчины над головой Фелиситас можно было понять, что просьба звучит странно. Кофе не входил в список обязательных продуктов. К тому времени Фелиситас приобрела еще одну вредную привычку, хотя и не переняв ее от матери. Она стала одержима идеей вести учет расходов – просто идеей, без реализации. Ее возможности были ограничены, поскольку ей было всего восемь лет, но при каждом удобном случае она говорила, что «сделала расчеты» и пришла к выводу, что им стоит «меньше тратить и больше экономить». Ангустиас винила «Улицу Сезам»[47] и их уроки экономии, от которых трещала голова. Она знала, что дочь понятия не имеет, сколько она зарабатывает и тратит, но делала вид, что прислушивается к ее советам. В конце концов она действительно стала прислушиваться. К тому моменту Фелиситас уже убедила мать покупать поменьше мороженого, лака для ногтей и лосьона для тела.
После того как Фелиситас ушла в школу, Ангустиас порылась в сумочке и достала последний чек из супермаркета. Целую упаковку кофе она купила не так давно и уж точно не успела бы ее опустошить. В этом доме, помимо нее, был только один человек, способный внести вклад в истощение кофейных запасов.
Ангустиас купила кофе и не сказала дочери ни слова. Она не слишком обеспокоилась. Ольвидо приучила ее к кофе довольно рано, и, по мнению Ангустиас, ей это нисколько не повредило. Она знала, что ее осведомленность о секрете Фелиситас когда-нибудь пригодится, и так оно и случилось.
Наутро Ангустиас просыпается в гостиной Ольвидо от сигнала будильника в 6:30 и выключает телефон, пока он не разбудил Фелиситас. Потихоньку встает, надевает лифчик, обувается и приносит из кухни две кружки. Идет к соседскому дому и звонит в дверь. Как и ожидалось, когда перед ней появляется Самара, над ее головой висит ярко-розовое облако. Она уверяет, что уже давно встала.
– Входите. Входите. Я рада, что вы пришли. Нам нужно кое-что обсудить.
– Сколько у меня времени? – интересуется Ангустиас, когда Самара спрашивает, обдумывала ли она похороны. – Ой, вы тоже добавляете корицу в молотый кофе?
– Это я ее научила, – хвастается донья Сараи, мать Самары, сидящая за обеденным столом. Аура ее окрашена арбузно-розовым цветом гордости.
– Не больше недели, – говорит Самара, наливая воду в кофеварку. – Но похоронное бюро берет плату за каждый день. (Глаза Ангустиас округляются.) Не волнуйтесь! – успокаивает ее Самара. – Мы можем помочь с расходами. И я уверена, что другие тоже захотят поучаствовать.
Донья Сараи кивает в знак согласия.
– Другие? – недоумевает Ангустиас, переводя взгляд с одной женщины на другую.
– Ну да, другие жители нашего городка.
Ангустиас барабанит пальцами в такт капающему кофе. Хотя кофеварка Самары выглядит так, будто позаимствована из дорогого кафе, работает она чрезвычайно медленно.
– Простите, – в конце концов произносит Ангустиас, – но с какой стати местные жители захотят оплачивать похороны моей мамы? – Она понимает, что вопрос звучит грубо, но в такую рань у нее нет сил подбирать слова.
– Ну как же, – говорит Самара, будто ответ очевиден, – мы ведь любили ее.
Ангустиас настороженно смотрит на Самару:
– Но… почему?
Ольвидо была не из тех, кто дружит с соседями. Единственной соседкой, с которой у нее сложились хорошие отношения, была донья Тельма, да и то дружба с ней завязалась случайно.
В тот год, когда Ангустиас исполнилось семь, сын доньи Тельмы однажды утром случайно забросил футбольный мяч через их забор, сломав одно из горшочных растений. Это была молодая гардения, которую Ольвидо собиралась пересадить в открытый грунт. Вернувшись с работы, она обнаружила то, что осталось от растения. Восстанавливать там было уже нечего. Держа в руке драгоценные останки, она отправилась к донье Тельме и стучала в дверь до тех пор, пока соседка не открыла.
– Вам стоит отдать сына на футбол, – посоветовала Ольвидо перед уходом. – У него сильный удар, но ужасная меткость.
– Это будет получше, чем хорошая меткость при слабом ударе, вам не кажется? – усмехнулась донья Тельма.
Ольвидо нахмурилась:
– Нет, не кажется.
Чтобы возместить ущерб, донья Тельма согласилась присмотреть за Ангустиас в ближайшую субботу, пока Ольвидо будет на работе. Через несколько дней незадачливый футболист сломал еще одно растение, и донья Тельма снова присматривала за Ангустиас в субботу, потом в субботу через неделю, потом через две недели, и так до тех пор, пока у Ольвидо не осталось ни одного горшочного растения. К тому времени донья Тельма уже настолько привыкла к Ангустиас, что продолжала присматривать за ней без всяких просьб, а Ангустиас смирилась с тем, что под бдительным оком доньи Тельмы ей придется забыть про свои обычные развлечения – например, про украшение почтового ящика блестящими наклейками, которые она стащила у Хилари Гуэрры на уроке словесности, или ловлю бездомных кошек, с которыми можно поиграть, как с куклами.
Несмотря на некоторые ограничения, Ангустиас нравилось, когда донья Тельма за ней присматривала. Ей было приятно осознавать, что если она упадет и разобьет коленки или случайно подожжет дом, кто-то придет на помощь. А главное, у нее был рядом взрослый, который мог подтвердить, что Ангустиас вовсе не хотела причинять никаких неприятностей. Раньше, когда Ольвидо оставляла ее одну, на Ангустиас сваливалось слишком много ответственности. Она не могла обедать конфетами, потому что Ольвидо проверяла, исчезла ли из холодильника оставленная для нее еда и не попала ли она при этом в мусорное ведро. Она не могла залезть во дворе на дерево, потому что если бы она там застряла, то вернувшаяся домой Ольвидо обнаружила бы, что Ангустиас весь день играла, вместо того чтобы делать уроки или убирать. Донья Тельма тоже не разрешала ей обедать конфетами или играть весь день на улице, но, по крайней мере, если она не слушалась, могла приготовить ей чай, чтобы вылечить болевший после сладкого живот, или помочь ей и снять с дерева до прихода Ольвидо.
Позже тем летом сын доньи Тельмы признался Ангустиас, что специально разбивал цветочные горшки, чтобы она оставалась у них на выходных. Это показалось ей милым, но когда он наклонился, чтобы чмокнуть ее в губы, она съездила ему по физиономии из чувства преданности матери и ее любимым растениям. В результате она сломала ему нос.
К тому моменту даже больничный счет уже не мог разрушить дружбу доньи Тельмы и Ольвидо. Они успели сблизиться, ведь когда после работы Ольвидо шла забирать Ангустиас, донья Тельма предлагала ей какой-нибудь прохладительный напиток, а Ольвидо, в свою очередь, угощала ее остатками еды из закусочной. Женщины сидели на веранде весь вечер, пока закат не превращался в усыпанное звездами небо. Опьяненные смехом и дешевым пивом, они забывали о том, что надо пораньше лечь спать и что завтра их ждут новые заботы и хлопоты.
Ольвидо рассказывала донье Тельме невероятные истории о придирчивых, заносчивых посетителях, а донья Тельма делилась с ней сплетнями о соседях. Ольвидо жаловалась на своего бывшего мужа, а донья Тельма призналась, что все еще скучает по своему. Обе вспоминали, как оказались вынуждены покинуть Мексику, и донья Тельма обещала Ольвидо, что однажды они обязательно туда вернутся.
Ангустиас никогда не видела, чтобы мать так сильно плакала, как в тот момент, когда узнала о кончине доньи Тельмы. Это было за год до бегства Ангустиас. Каждый раз, когда Ольвидо случайно поворачивала голову в сторону дома подруги, на глазах ее выступали слезы.
Ангустиас не может представить, чтобы Ольвидо сама завела настоящих друзей, не говоря уже о таком их количестве и той степени близости, когда эти друзья готовы оплатить ее похороны. Хотя церковная община и школа Ангустиас давали ей возможности завязать приятельские отношения, Ольвидо никогда не вела себя с другими так же свободно, как с доньей Тельмой. Она не отпускала шутливых замечаний и только из вежливости смеялась над чужими шутками. После церковных служб ни разу не оставалась посплетничать, хотя бы из чистого любопытства, никогда не одергивала тех, кто вел себя грубо или бесцеремонно, хотя и жаловалась на них Ангустиас по дороге домой. Она общалась с родителями ее одноклассников ровно в том объеме, который позволял получать приглашения на всякие мероприятия, но ни с кем не пыталась сблизиться. Посещала школьные праздники, только если ее туда звали официально, рано уходила с родительских собраний, а в гости приглашала исключительно родственников. Иногда такое поведение матери беспокоило Ангустиас – как правило, в те дни, когда Ольвидо слишком долго лежала в постели или допоздна возилась во дворе. Потом она забывала об этом, как люди забывают, зачем вошли в комнату или открыли холодильник.
– Я вас не понимаю, – осторожно говорит Самара. – Простите. Я знаю, что вы почти не общались.
– Так и есть, – признается Ангустиас. Словно в подтверждение сказанного она молчит. Наполненные жалостью облака цвета индиго над головами Самары и доньи Сараи предупреждают ее о том, что любая попытка разрядить обстановку потерпит неудачу, но Ангустиас и так это понимает. Выражение их лиц, слегка опущенные уголки губ и приподнятые брови говорят сами за себя.
Вдруг лицо Самары озаряется радостью.
– Ой, я вспомнила день, когда она сюда переехала! – Самара хихикает, но тут же извиняется: – Простите, но это очень забавно. Мам, ты помнишь?
– Да. – Донья Сараи тоже смеется. – Ты про кошку?
– Да! Когда она, – приступ смеха вновь одолевает Самару, – когда она переехала…
Ангустиас пытается вспомнить хоть что-то смешное, что было бы связано с Ольвидо. Безрезультатно. У нее начинает болеть голова.
– Знаете, – говорит она, отодвигая назад свой стул, – Фелиситас, наверное, уже меня ищет. Можно мне с собой стакан молока? Обещаю вернуть. Стакан, не молоко.
– Конечно, но вы не хотите сначала поесть? – спрашивает Самара, вставая. – Или привести Фелиситас? Она может даже не переодеваться. Мой сын Густаво вообще отказывается снимать новую пижаму. Я недавно купила ему со «Звездными войнами».
– Нет-нет. Все хорошо, – уверяет Ангустиас, стараясь удержать в руках две кружки и стакан. – Мне надо поторопиться, я хочу пораньше попасть в похоронное бюро.
– Так я могу вас подвезти. А Фелиситас пусть остается здесь поиграть с Густаво.
– Спасибо, – благодарит Ангустиас, уже выходя за дверь. – Фелиситас не особо любит играть, если только у вас нет детективных настолок с загадочными убийствами.
– Хм, нет. Вряд ли у нас…
– Доска Уиджи?[48] – Донья Сараи охает и крестится.
Сжав губы, Самара мотает головой.
– Ну, тогда ей лучше поехать со мной. Спасибо за кофе! – кричит Ангустиас уже с другого конца лужайки.
Войдя в дом матери, она сразу устремляется к дивану, на котором спит Фелиситас.
– Просыпайся, – шепчет она в ухо дочери. – Подъем, подъем! (Фелиситас не реагирует, но в ее волосах проскальзывает озорной цвет красного апельсина.) Despierta[49]. Я принесла тебе кофе.
Фелиситас мгновенно открывает глаза.
– Так я и думала. Вставай. Мы едем в город.
Фелиситас садится и недоверчиво смотрит на мать. Ее взгляд медленно перемещается на дымящуюся кружку на журнальном столике.
– Это тебе, пей, – призывает Ангустиас. – Да, все так и есть. Я в курсе, что ты попиваешь кофе. Не надо на меня так смотреть. Я твоя мать, Фелиситас. Я все про тебя знаю.
Фелиситас с невинным видом глядит на кружку, но в конце концов признает, что притворяться бесполезно.
– Почему именно сейчас? – спрашивает она между глотками, пока Ангустиас роется в чемодане в поисках подходящей одежды. Что нужно надеть, когда едешь организовывать похороны собственной матери? Не стринги, это уж точно. – Или мне всегда разрешалось пить кофе?
– Нет. Кофе тебе вреден. Это наркотик. Для наркотиков ты еще слишком мала. Хм, я думала, что отстирала это пятно…
– Значит, когда-нибудь я до них дорасту?
Ангустиас смеется.
– Нет. Но, думаю, со временем тебе придется решать самой. Ладно, можешь попробовать на свое столетие. Но никаких тяжелых наркотиков.
– А что такое тяжелые наркотики? Есть еще и легкие?
– О боже. Мои брюки всегда выглядели такими поношенными?
– Ну так почему сейчас?
– Ага! Вот это подойдет, – говорит Ангустиас и достает черное платье до колен. – Я разрешаю тебе выпить кофе сегодня и только сегодня, потому что пытаюсь тебя задобрить. Знаю, ты не в восторге от такого неожиданного переезда.
– Я вообще не люблю неожиданности.
– Да, но в последнее время ты слишком раздражена. Прости. Я тоже не особо радуюсь этой поездке. Ну так как, сработало? Ты еще сердишься на меня? (Фелиситас пожимает плечами.) Победа! – кричит Ангустиас и бросается ее обнимать.
Фелиситас вырывается:
– Зубы ты, конечно, не почистила?
Ангустиас мотает головой и направляется в ванную. Вскоре туда же идет Фелиситас, с полотенцем в одной руке и чистой одеждой в другой.
– В каком смысле «едем в город»? Куда именно мы едем? – спрашивает она, снимая пижаму и шагая в душ.
– Нам нужно попасть в библиотеку и кое-что разузнать. Ты же хотела выяснить, как перевезти бабушкино тело в Мексику, помнишь? – Ангустиас старается перекричать шум воды. – Или ты уже на этом не настаиваешь?
– Нет-нет! – кричит в ответ Фелиситас. – Мы должны это сделать.
– Я так и думала, – вздыхает Ангустиас. – Ну а потом нам надо сходить в похоронное бюро и рассказать им о нашем новом плане.
– Разве мы не собирались для этого к тете Самаре? – спрашивает Фелиситас, выключая воду. Ангустиас ждет ее у края ванны с протянутым полотенцем – так она обычно делала, когда Фелиситас было пять лет. Фелиситас морщит нос и берет полотенце, которое положила сама.
– Я думала об этом, – говорит Ангустиас, набрасывая свое полотенце на голову дочери, взъерошивая ей волосы. – Я просто считаю, нам стоит сначала попробовать все узнать самим, понимаешь? Давай проявим самостоятельность. Кто знает, сколько еще раз нам придется просить ее об одолжении?
– В смысле? – удивляется Фелиситас. – Разве мы не уезжаем?
– Конечно, но я имею в виду до того, как мы уедем. Самаре уже пришлось не спать всю ночь, чтобы нас встретить, она помогла нам здесь разместиться, два утра подряд поила кофе, предлагала обед и ужин…
– Хорошо, хорошо, – перебивает ее Фелиситас, – я поняла.
Ангустиас уверена в обратном. Она сама не особо себя понимала. Ощущение в животе – болезненная смесь стыда, раздражения и вины. Непривычные эмоции вызвали у нее изжогу и помешали насладиться утренним кофе.
– Значит, завтрак мы просто пропускаем? – спрашивает Фелиситас, пока Ангустиас сушит ей волосы.
– Нет, конечно. Мы пойдем куда-нибудь поесть. Я угощаю.
– А кто еще должен угощать? У меня денег нет.
Ангустиас шутливо отталкивает ее и скрывается в душевой кабинке, где проводит немыслимо много времени. Ей жаль тратить воду, но она не может заставить себя ее выключить. Каждые пару минут она поворачивает кран и увеличивает температуру, пока вода не начинает обжигать. Ее кожа сначала розовеет, затем краснеет. Поглощенная разговором, который разворачивается у нее в голове, она не чувствует боли. Как ты думаешь?.. – Нет. – А что, если?..
Ангустиас недоумевает, как это Самара может весело смеяться при воспоминаниях об Ольвидо, а сама она – нет. Она же все-таки ее дочь. Интересно, Ольвидо когда-нибудь смеялась, вспоминая о ней? Испытывала нежность? Наверное, да. Ведь, как бы то ни было, Ангустиас подарила Ольвидо семнадцать лет, наполненных счастливыми моментами.
Просто хорошими моментами.
Нет. Счастливыми. Она была счастлива. Я была счастлива, повторяет про себя Ангустиас. Я была счастлива. Я любила маму. Мама любила меня. Я любила маму. Мама любила меня.
Конечно, мама ее любила. Именно это она сказала Фелиситас накануне вечером. Ольвидо просто разозлилась. Можно злиться на того, кого любишь, и любить того, на кого злишься. Фелиситас миллион раз злилась на Ангустиас. Бывали дни, когда Фелиситас не желала с ней разговаривать или даже смотреть на нее, но любить ее она не переставала. Если бы Ольвидо действительно ненавидела Ангустиас, она бы не звонила ей каждый месяц. Если бы Ангустиас действительно ненавидела Ольвидо, она бы не подходила к телефону. Да, она была обижена, но какая дочь хоть раз в жизни не испытывала обиды на мать?
От школьных подруг Ангустиас наслушалась всяких душераздирающих историй. Историй о внешности. Мама назвала меня толстой. Она назвала меня анорексичкой. Она постоянно напоминает о шишке у меня на носу. Как думаешь, сколько стоит пластика носа?
О вмешательстве в личную жизнь. Мама отобрала у меня телефон, чтобы прочитать мои сообщения. Она перевернула вверх дном мою комнату, потому что решила, что я принимаю таблетки.
О насилии. Она клянется, что не хотела бить меня так сильно, – призналась ее подруга Лесли, рыдая в школьном туалете. Я… я не знаю. Мне нужен еще тональник, надо получше замазать синяк.
Я любила маму. Мама любила меня. Но Фелиситас она не любила, так ведь?
Ангустиас отшатывается назад, когда кипяток бьет ее по лицу. Резкий сигнал тревоги спасает ее кожу от ожога, но не спасает сердце. Слова, которые она твердила про себя, смывает вода.