Как легко исчезнуть такой девушке, как Ада! За квартиру заплачено, сундучок Бена набит книгами, немного белья в чемодане, картины сняты со стен, мягкий и теплый плед, подаренный ей Гарри, уложен на дно старой шляпной коробки, и она уезжает.

– Вы не оставите адрес? – спросила консьержка. – Если этот месье… если он спросит о вас, что я должна ему сказать?

– Что я уехала вслед за мужем.

– О, правда?

Консьержка с жалостью посмотрела на нее. Конечно, полиция уже допрашивала ее по поводу Бена.

Ада подумала:

«Если бы он действительно хотел найти меня, то стал бы наводить справки в отделе по делам иностранцев, в префектуре, но он будет думать, что я далеко, за границей. Сейчас он не может покинуть Францию, чтобы искать меня, и это к лучшему. Конечно, так будет лучше».

На почте она написала Гарри:

«Я уезжаю с Беном. Прощай».

Что еще? На сердце было тяжело, как будто на нем лежал заледеневший камень. Ее разум, всегда такой живой и подвижный, казался вялым и спящим, словно оцепеневшим от холода. Если бы она только могла надеяться, что он таким и останется, будущее показалось бы ей сносным, но она знала, что однажды проснется и поймет, что потеряла.

Два дня Ада бродила вокруг дома Лоранс. Сначала она думала пойти к ней, рассказать все как есть, объяснить, что она притворяется, будто бросает Гарри, что жертвует собой ради Гарри. Она почувствовала несколько низменное, но несомненное удовольствие, сродни тому, которое испытывают, когда смотрят спектакль, когда представляла себе ужас, изумление и восхищение Лоранс. Ведь Лоранс должна была бы восхититься ею! Она шла по раскаленному тротуару (был конец августа, и дни стояли знойные), с завистью глядя на большие высокие окна – какими просторными и прохладными должны были быть комнаты за закрытыми ставнями! Ее проведут к Лоранс, и она скажет: «Забирай его обратно. Я получила то, что хотела. Я не прошу большего. Я не хочу, чтобы из-за меня он все потерял». Она ненавидела себя за то, что смешивает любовь с тщеславием. Неужели тщеславие действительно лежит на дне ее сердца, того жестокого сердца, о котором говорит Писание, и она может избавиться от него не больше, чем от собственной крови?

Она боялась, что Лоранс нет в Париже в это время года, когда все ставни в богатых кварталах закрыты, а квартиры пусты. Но нет, она навела справки: вся семья Деларше все еще была в городе, и это показалось Аде обнадеживающим. Между Гарри и его женой не было полного разрыва. Лоранс по-прежнему интересовалась Гарри и не хотела его бросать. Возможно, она придумала какой-то предлог, чтобы остаться в Париже, подумала Ада. Дикая, почти материнская боль разрывала ее, когда она представляла себе, насколько Гарри потерян и одинок, в такие моменты ей казалось, что она наберется смелости войти в дом Лоранс и притащить ее к двери Гарри. Но она не решилась. Двое суток уже прошли, словно в страшном, кошмарном сне. Она написала Лоранс:

«Я уезжаю вслед за мужем, которого выслали из Франции. Знайте, что я никогда не вернусь и что вы оба можете меня забыть…»

Но потом остановилась и разорвала письмо. Она должна была получить из уст Лоранс заверения в том, что та вернется к мужу, а главное – она хотела убедиться, что старый Деларше не бросит своего зятя. И в этом заключалась тайная надежда Ады. Она готова была сделать все на свете, чтобы спасти Гарри, но что, если это невозможно? А временами она думала: «Я сделаю вид, что исчезла. Все устроится, и тогда…». Но опасность была слишком велика, слишком неотвратима: ее можно было предотвратить, лишь пожертвовав всеми шансами на счастье.

«Если я сделаю это, Бог меня накажет», – думала она.

Она смотрела издали на католические церкви и горящие свечи, видневшиеся через двери, в такую жару оставленные открытыми. Она остановилась, как и перед домом Лоранс: все это было частью другого мира, в который ей не было хода. Она шла и шла без остановки, ее мучила жажда, и она ненадолго присела на небольшой площади в квартале, где жила Лоранс, там был фонтан, из которого текла прохладная вода, она смочила руки и лоб и пошла дальше.

Наконец, на исходе второго дня, она увидела Лоранс, выходящую из дома. До этого она видела ее только один раз, раньше она думала о ней, не наделяя ее истинно человеческими чертами: Лоранс была женой Гарри, она была частью той блестящей толпы, которая с рождения Гарри и ее самой встала между ними и которая мерцала в ее глазах, холодная и неясная, как звезды на небе. Теперь она увидела ее: это была молодая и красивая женщина, но ни ее молодость, ни красота не были внеземными, как себе представляла Ада, она вовсе не была богиней, она была раскрасневшейся от жары блондинкой, чья кожа скоро увянет. Аду охватил страх и физическая ревность, которых она никогда прежде не испытывала: страх, потому что она вдруг подумала, что Лоранс не обладает той силой, которую она ей приписывала, и в тот же миг все ее представления рухнули, все ее надежды развеялись, как соломинки под порывом бури, она усомнилась в превосходстве, во всемогуществе французской семьи. Она считала, что для спасения Гарри достаточно отдать его в руки Деларше, но так ли это на самом деле? Разве не было других сил, к которым можно было бы обратиться? Так ее предки прожили всю свою жизнь на этой земле, отчаянно ища покровителей, все более влиятельных, все более высокопоставленных, так и не найдя их, беспрестанно сомневаясь в тех, кто был им дан – ее предки, для кого единственным господином и защитником был Бог, о котором они забыли. Оказавшись так близко к Лоранс, всемогущей Лоранс, так похожей на обыкновенную женщину, она наконец узнала простую женскую ревность: она представила себе, как Гарри помирился с женой, и это значило, что он делит с ней спальню, лежит в ее постели, ласкает ее. Ее охватило дикое отвращение. Она подумала: «Я наконец-то вижу, что Гарри похож на меня, действительно похож, питается тем же горьким хлебом – и я колеблюсь! Я хочу вернуть его к жене, ребенку, к его Каналетто в столовой, куда я едва осмеливалась войти, к его роскошным переплетам с гербами французских королей, ко всему тому, из-за чего он для меня чужой? Никогда! Никогда!»

Она разрыдалась. Прохожие смотрели на нее, но теперь она чаще плакала на улице, в толпе, чем стыдливо укрывшись за закрытыми ставнями и задернутыми шторами: это было не в первый раз. Она не стыдилась своих слез: она знала, что они никого не интересуют и что она может рыдать сколько угодно, повалившись на скамейку и не вызывая ни у кого никакой реакции, кроме полицейского, который пожал плечами и пробормотал:

– Ну, ну… Не стоит так переживать, малышка…

Волосы у нее растрепались, на щеке была царапина – она ударилась о железный подлокотник. Она долго плакала под стоящими вдоль проспекта деревьями, и только один ребенок остановился и посмотрел на нее, как брат, серьезно и жалостно. Она улыбнулась ему сквозь слезы. Он набрался смелости и спросил:

– Твой ребенок болен?

Ада покачала головой. Это был маленький мальчик, неряшливый, но с большими нежными розовыми щеками. Он подошел к ней и потер своими грязными ручонками ее колени:

– У тебя есть ребенок?

– Да, – сказала она.

И только ответив на вопрос этого незнакомого мальчугана, вопрос, который она сама боялась себе задать, она обрела что-то вроде покоя. Она вытерла глаза.

Теперь, когда она перестала плакать, подумал малыш, она опять стала страшной и непонятной, как все взрослые. Он отступил назад, она тщетно звала его, но он не вернулся обратно, а продолжал смотреть на нее издалека со страхом и недоверием. Аде показалось, что ее покинул последний друг. Она встала и пошла обратно к дому Лоранс. Было уже почти восемь часов вечера; молодая женщина была одета в городской костюм, когда уходила, то есть, вероятно, вернется домой к ужину. Она долго ждала, но наконец увидела Лоранс. Ее приближение она почувствовала еще до того, как ее узнала, – у нее вдруг странно и резко сжало сердце. Она быстро подошла к Лоранс.

Лоранс остановилась и слегка отшатнулась, как показалось Аде, со смесью страха и отвращения. Ада смотрела на нее уже без ненависти, но очень внимательно, словно изучала лицо модели, размышляя:

«Я должна угадать по ее глазам, а не по словам, что она действительно решила делать, и вся моя будущая жизнь будет зависеть от этого взгляда…»

Она сказала:

– Я уезжаю через час.

– Да? – сказала Лоранс, пытаясь оттеснить ее в сторону и пройти мимо, но нерешительным, медленным и слабым жестом, каким человек во сне борется с глубокими водами, зыбучими песками, мутными прудами, которые появляются в ночных видениях и увлекают за собой.

– Я никогда не вернусь, мадам. Я никогда больше не увижу Гарри.

– Прошу вас, уходите.

Ада вдруг схватила изумленную Лоранс за руку:

– Послушайте, – быстро и лихорадочно заговорила она, – об этом будете знать только вы. Гарри думает, что я последовала за своим мужем. Это ложь. Я в Париже. Я могла бы уехать или остаться где-то рядом с ним, если захочу, и попытаться вернуть его. Но я клянусь никогда больше не подходить к нему, никогда не напоминать о себе, о моем существовании ни словом, ни письмом, если вы думаете, что это может его спасти.

Лоранс молчала, но не делала ни малейшей попытки уйти. Она тоже с тревогой вглядывалась в лицо Ады, несомненно, желая прочесть мысли этой чужачки.

– Вы ему поможете?

Лоранс наклонила голову, похоже, невыносимая вульгарность этой сцены посреди улицы причиняла ей страдания и усугубляла ее обиду и боль, подумала Ада. На мгновение ей пришло в голову:

«Бедный Гарри… Несчастен с ней, несчастен со мной, между двух огней, между двух народов, что же с ним будет?»

– Вы можете ему помочь?

Лоранс тихо ответила:

– Не я. Мой отец.

– Да, я так и думала. А он захочет?

– Да, если мы откажемся от развода. А Гарри…

Она остановилась и болезненно покраснела:

– Гарри пытался вас найти?

– Нет.

Они замолчали. Ада снова спросила:

– Как вы думаете, мадам, можно ли все сохранить, восстановить, как было раньше, как будто меня и не было?

Лоранс ничего не ответила, но ее пальцы судорожно сжались под тонкой кожей перчаток.

Обе они, потрясенные страхом и ненавистью, молча смотрели друг на друга. Ада стояла неподвижно, ей казалось, что, уйдя сейчас от Лоранс, она потеряет Гарри и что все и вправду будет так, как будто его никогда не существовало.

«Как в сказках, – с изумлением подумала она, – когда человек оказывается у разбитого зеркала или погасшей лампы, и волшебство заканчивается».

Да, эта женщина, эта Лоранс была связующим звеном между ней и Гарри, единственной живой связью. Одно слово, один шаг, и все будет кончено. Она повернула свою жизнь назад и оказалась в той же точке, что и раньше. Ей с трудом удалось заставить себя уйти от Лоранс. Она не убежала, а медленно ушла, опустив голову. Но сердце, которое никогда не покидала надежда, начало трепетать, шепча:

«Я потеряла его и нашла. Может быть, еще раз?..»

Но нет! Жертва должна быть полной. Она силилась преодолеть это упрямое желание счастья и эту абсурдную, непонятную веру в то, что Гарри действительно предназначен ей судьбой.

Она шла с трудом, еле переставляя ноги, держась за ограду аллеи, губы горели, но слез не было.