Богатый Зиннер сдержал обещание и не забыл своего родственника. Хотя поручения, которые ему давали, были мелкими, но самого факта того, что ему покровительствует семья, вращающаяся в столь блестящих сферах, было достаточно, чтобы поднять социальный статус такого человека, как Израиль Зиннер. Он пользовался уважением: какими качествами должен был обладать человек, чтобы в нем нуждался сам повелитель верхнего города?

Время шло, его покровитель умер, и деловые люди, занимавшиеся его огромным наследством, поручили Израилю несколько сделок, которые он завершил с большим успехом. Ему доверили еще, покрупнее. За два года он если и не разбогател, то, по крайней мере, поправил свои дела. Все у евреев происходит как-то вдруг, по мановению руки – счастье и беды, бедность и процветание сыплются на них как гром с ясного неба. И именно это порождает в них одновременно и вечную тревогу, и непобедимую надежду.

Тем временем произошло еще одно событие (которое, наконец, позволило тете Раисе осуществить одно из своих мечтаний): умер дедушка. С самой ночи погрома он впал в какое-то оцепенение, практически перестал ходить и почти ничего не ел. Он быстро угас, и с его смертью исчезла главная причина, заставлявшая Зиннеров жить в нижнем городе.

Семья поселилась в среднем городе, на равном расстоянии от гетто и от холмов.

Тетя Раиса не была из тех женщин, что позволяют себе долго почивать на лаврах. Теперь надо было заняться Лилиным образованием, и, прежде всего, научить ее говорить по-французски.

В те времена в родном городе Зиннеров жила одна пожилая парижанка, которая давала уроки французского языка детям из состоятельных семей. Ее называли мадам Мими, фамилии ее никто не знал. Оживленность, элегантная худоба, выпуклые глаза и нос, напоминавший клюв, придавали ей сходство с несколько ощипанной, но все еще очаровательной птицей. Негнущиеся сухие ноги (она страдала ревматизмом) не мешали ей танцевать на рождественских вечеринках, изящно потряхивая нижними юбками из шелковой тафты, выглядывавшими по тогдашней моде из-под объемистого платья, выпивать «на пальчик» шампанского за здоровье своих учеников, которым она преподавала (кроме собственно французского языка, в ее программе были еще и «Маленькая тонкинка» и «Разбитая ваза» Сюлли-Прюдома) искусство радоваться жизни и относиться к происходящему с дружелюбием, оптимизмом и весельем, которому горемычным евреям неоткуда было научиться. Она давала понять, что в молодости, когда она жила в Петербурге, у нее была тайная связь с одним из князей (называя когда-то знаменитое имя, она вздыхала). Это не только не вредило ее репутации, но все были польщены, зная, что под их кровом бывает дама, столь близко связанная с приличным обществом, и о которой можно было с уверенностью сказать, что она точно знает, как надо есть спаржу (руками или ножом), и которая учит детей только самому лучшему, что есть во французском языке – такому трудному произношению и такому забавному жаргону.

Она быстро привязалась к Лиле и Аде.

– За старшей неотступно будет следовать любовь, – говорила она.

Проворными и восхитительными движениями длинных пальцев, как будто раскидывая цветы из букета, она, казалось, разбрасывала невидимых воздыхателей по Лилиному пути.

– Что же до малышки… Ах, это такой характер… Когда она отдаст кому-то свое сердце, это будет навсегда.

Ада чувствовала себя польщенной: суждения француженки в вопросах любви были неоспоримы. Так шеф-повар, выброшенный кораблекрушением на дикий берег, рассказывает о рецептах своей страны, и покоренным туземцам не остается ничего другого, как только молча им восхищаться. Мадам Мими презирала и не хотела ничего знать о сделках, комиссионных, маклерских конторах, доходящих до драки спорах за первенство в городе, словом, о том, что составляло жизнь Зиннеров и им подобных. Ее стихией были чувства: ей надо было верить. И тетя Раиса в мечтах видела Лилю в убранной цветами повозке на битве цветов в Каннах, а Ада лелеяла память, призрак Гарри, которого она не видела с самого дня погрома, и который все так же занимал ее сердце.

С этим чувством соперничала только ее страсть к живописи. Ада всегда рисовала. В десять лет она получила в подарок первую коробку с красками, и с тех пор без устали изображала заснеженные улицы под окном, серое мартовское небо и человеческие лица… Ей никогда не надоедало. Была ли это Настасья со страшными черными глазами и красным лицом, или тетя Раиса, сцепившая руки на талии, под корсажем в форме мандолины, или Лиля в перкалевой юбке, или мадам Мими, изящная и насмешливая, как престарелая пастушка – все они радовали ее, все были ей интересны. Но особенно часто она рисовала лицо Гарри – таким, каким он остался в ее памяти.

Свои рисунки она показывала мадам Мими; однажды та узнала Гарри на одном из портретов.

– Я устрою, чтобы вы с этим мальчиком смогли поиграть вместе, – сказала она, в упор посмотрев на Аду понимающим взглядом живых и блестящих глаз.

Ада побледнела.

– Так вы… вы его знаете?

– Я давала уроки этой семье и сохранила с ними прекрасные отношения. Так вот, послушай, в феврале…

– В феврале? – задыхаясь, пролепетала Ада.

– Если вы с тетей и кузиной придете на праздник, который устраивает Альянс Франсез, я вас познакомлю.

Каждый год Альянс Франсез устраивал любительский спектакль, за которым следовали танцы; вырученные средства шли на благотворительность; там собирался весь средний город, и жители верхнего иногда захаживали, стараясь не привлекать к себе внимания. Мадам Мими добросовестно занималась организацией праздника, но все время вздыхала:

– Ах, где те времена, когда в доме моего друга-князя я давала балы, где шампанское лилось рекой, где до самого утра звучали мазурки и польки, где я танцевала, легкая, как бабочка…

– Но вы и сейчас хорошо танцуете, – возражала Ада.

Тогда мадам Мими деликатно приподнимала волан юбки и, стоя перед зеркальным шкафом, делала шаг, всего один, но с таким изяществом и живостью, сочетавшимися с почти незаметной печальной самоиронией, что Ада была совершенно очарована.

– Ах! Если бы я могла так написать ваш портрет! Но как вы думаете, захочет ли моя тетя взять нас с Лилей?

– Конечно, конечно, я об этом позабочусь!

Стояла осень, а праздник был назначен на февраль. В феврале, думала Ада, она увидит Гарри. Он будет с ней играть, танцевать! Он больше не будет думать, что она нищенка, бродяжка, изгой, маленькая еврейка из нижнего города. Теперь она говорит по-французски и умеет делать реверанс; теперь она «как все». Гарри, с которым Ада была почти незнакома, для нее был гораздо более живым и осязаемым, чем даже Бен или тетя Раиса. Когда она спешила домой, возвращаясь из школы по темным зимним улицам, дуя на пальцы и чувствуя, как снег и ледяной ветер обжигают лицо, она почти верила, что мальчик идет рядом с ней; она разговаривала с ним, придумывая его ответы и разыгрывая сама с собой целую пьесу, полную неожиданностей, счастливых событий, встреч, размолвок и примирений.

Наконец настал день праздника. С самого утра в доме Зиннеров пахло разогретыми утюгами из кухни и духами из маленьких дешевых флакончиков, которые Лиля с тревогой открывала, нюхала и сравнивала между собой. На кроватях Лили и Ады лежали приготовленные ими черные нитяные чулки, накрахмаленные нижние юбки, и для старшей – новый серый тиковый корсет. Лиля должна была петь, танцевать и декламировать в пантомиме «Роза и мотылек», сочиненной мадам Мими специально для этого праздника: у этой женщины было столько талантов.

– Я только появлюсь на сцене, и все будут мне аплодировать, – заявила Лиля.

От радости она закружилась по комнате; она была так легка и грациозна; ступни у нее были маленькие, а ножки такие, как любили перед войной – с тонкими лодыжками, круглыми икрами и немного полноватые в бедрах.

Ада и Лиля сидели в комнате тети Раисы. Ада сильно выросла; ее непокорные волосы теперь заплетали в короткую толстую косу, но на лбу была все та же неровно подстриженная челка, которая доходила до самых бровей и временами лезла в глаза; тогда она походила на дикого зверька, спрятавшегося где-то в кустах и выглядывавшего оттуда, блестя испуганными глазами.

День тянулся медленно. Наконец зажгли лампы; по квартире так сильно потянуло тушеной красной капустой, которую готовили на ужин, что она перебивала даже запах щипцов для завивки.

В столовой сидел Бен со своим лицейским приятелем по фамилии Иванов, они были очень дружны. Иванов был белокурым, в одиннадцать лет он все еще выглядел совсем по-детски, щеки у него были пухлые и румяные. Его одноклассники иногда развлекались тем, что щипали его, и в том месте, где пальцы касались щеки, оставался белый, как снег, след, а лицо краснело так, что казалось, что это вишни растерли с молоком. Мальчики сидели под лампой; маленький Иванов, голубоглазый, кроткий и улыбчивый, молча слушал Бена, который говорил не останавливаясь, не повышая голоса, чтобы не услышала мать, но все его тело, находившееся в беспрестанном движении, взволнованное лицо и выразительные руки были красноречивее всяких слов.

Он рассказывал совершенно безумную историю, выдуманную им самим, про то, как он в одиночку дрался с шестью мальчиками сильнее и старше его, да еще вооружившихся камнями. Он рассказывал в таких подробностях, будто это было на самом деле; изображал все в деталях и клялся самыми страшными клятвами, что каждое слово было правдой. Он упивался своими невероятными россказнями и сам верил в то, что говорит. Его бросало то в жар, то в холод, ему одновременно хотелось и побить, и расцеловать Иванова, который, обхватив голову руками, казалось, впитывал его слова, но время от времени слабо спрашивал:

– Но это же неправда? А? Ну признайся, ведь это же неправда?

– Да нет, клянусь! Бог свидетель! Провалиться мне на этом месте, если я вру! И камень прилетел мне вот сюда…

Он показал место над бровью, дрожащими руками откинув волосы со лба. Маленький Иванов все время должен был сам себе повторять, как заклинание: «Он врет. То, что он говорит – неправда. Я знаю, что это вранье. Он просто грязный лживый еврей. Если бы он получил по лбу камнем, я увидел бы след». А разве его там нет? Потирая лоб и дергая себя за кудри в разные стороны, Бен наконец показал красное пятно над глазом.

– Ты видишь, куда мне попали? Видишь?

Почему он так вдохновенно лгал? Он любил Иванова и был готов пойти на все, что угодно, чтобы только увидеть блеск в его глазах. Только любовь и уважение Иванова могли удовлетворить ту неуемную душевную жажду, о которой он сам почти не подозревал.

– Ну вот, Иванов, видишь, я смогу тебя защищать… Со мной тебе нечего бояться. Я гораздо сильнее и умнее, чем Яковлев или Павлов (это были их враги). Слушай, Иванов, почему ты с ними возишься? Вот придет весна, и однажды вечером, когда все лягут спать, мы вылезем из окна, будем жечь костер на берегу реки, и я научу тебя ловить рыбу ночью с факелами. Один держит горящий факел, – говорил Бен, сам упиваясь своими выдумками, – и искры взлетают в воздух и подпаливают волосы, а другой закидывает леску и каждый раз попадается огромная рыба, вся серебряная, еще трепещущая, с окровавленными жабрами! Остается только взять ее голыми руками. Утром ее продают на рынке. Пройдет немного времени и можно насобирать столько денег, чтобы купить ружье с настоящими патронами или даже…

Он мечтательно произнес:

– … велосипед.

И его горящие руки вдруг заледенели – так сильно было это желание.

– Ты пойдешь со мной, Иванов?

– Да.

– Но чтобы взять тебя с собой, ты понимаешь, я должен точно знать, что ты больше хочешь быть со мной, а не с Яковлевым или Павловым.

– Да, хочу.

– Нет, одних слов недостаточно. С завтрашнего дня ты не будешь с ними общаться. Ты больше не будешь с ними играть. Они грубые, неотесанные дураки. Что ты с ними будешь делать?

– Не могу тебе обещать…

– Хорошо! Я тебя ни о чем просить не буду. Найду кого-нибудь другого, чтобы дружить.

– Но почему я не могу дружить одновременно и с ними, и с тобой? – Иванов был в отчаянии.

– Это невозможно! – сухо сказал Бен. – Либо ты только со мной, либо против меня. Выбирай. Выбирай, – повторил он, наклонившись так низко, что его черные кудри коснулись коленок Иванова.

Под сверкающим и повелительным взглядом Бена маленькому и робкому Иванову стало не по себе.

– Я выбрал.

– Только со мной?

– Только с тобой.

Бен резко откинулся назад, на спинку стула. Он получил то, что хотел, или, по крайней мере, образ, символ желаемого – для него правда была не так важна, как минутная иллюзия обладания тем, чего он так добивался. Теперь надо было сделать еще кое-что: надо было точно так же обворожить Яковлева и Павлова, потом учителя естествознания, который его не выносил, и, наконец, Аду, непокорную Аду – бунтарку, все время готовую ему противостоять, осыпавшую его горькими насмешками, но это… Ах! Настанет день, когда он сможет отомстить Гарри! Ада никогда не упоминала его имени, но Бен знал, что она все время думает об этом ненавистном отпрыске богачей, что она мечтает о нем. И сегодня вечером она его увидит… Вот поэтому Бен отказался идти с матерью и сестрой на праздник! Когда он думал о Гарри, то чувствовал что-то более изощренное и утонченное, чем простая ненависть – такое испытывают по отношению к другу, который тебя победил или наябедничал учителю – сложную смесь восхищения, зависти и яростного презрения. То, что у Иванова была совсем другая жизнь, было в порядке вещей, но Гарри… «Он мог бы быть мной, а я – им», – думал Бен. Ему хотелось, чтобы Гарри страдал от того, от чего страдает он сам – обмороженные руки, ноги, натертые обувью, которая стала ему мала, материнские оплеухи, грубые окрики учителей… И в то же время он представлял себя на месте Гарри. В своем воображении он был сыт, одет и любим, как он. Богат, как он. Определенно, его мать и дядя были правы – для еврея нет иного спасения, кроме богатства. Гарри и он… одной и той же крови, носят одно и то же имя. Но вокруг него были только насмешливые улыбки, а тот…

Тем временем девочки уже оделись на праздник. На Лиле было белое кисейное платье, муаровый поясок, позолоченные туфельки и венок из искусственных цветов на голове: Лиля и Ада целую неделю кроили, шили и накручивали тюлевые незабудки на стебельки из латунной проволоки. Ада была в школьной форме с белым фартуком, который надевали по торжественным случаям, в волосах у нее был большой красный бант.

Лиля капнула несколько капель духов на носовой платочек и на пояс, потом смочила духами палец и провела по затылку и верхней губе. Ада уставилась на нее, разинув рот.

– Зачем ты это сделала?

– Ах! Это…

– Лиля, ты что, думаешь, что кто-то тебя поцелует? В губы?.. И в затылок? Ой!

– Тихо! Замолчи! Мама идет!

– Дай мне тоже немного, ладно?

– Зачем? – улыбнувшись своей маленькой кузине, сказала Лиля. – Ты что же, думаешь, что тебя тоже кто-то поцелует, уродина?

Она в шутку капнула немного духов ей на волосы. Ада лишилась дара речи, она была слишком глубоко потрясена, чтобы смеяться вместе с Лилей. Почему поцелуй – это что-то запретное и желанное? Целовать Бена ей бы точно не понравилось. Но если, на самом деле, она подружится с Гарри, может быть, он ее поцелует? Она не знала почему, но при одной мысли об этом ее бросило сначала в жар, потом в холод.

Она вдруг кинулась прочь; закрылась на замок в пахнущем пылью темном чулане, встала на колени, сложила руки и стала молиться:

– Господи, сделай так, чтобы он меня заметил. Пусть он хоть раз взглянет на меня!

Она засомневалась. Настасья заканчивала молитву, осеняя себя крестным знаменем, но для нее, конечно, это было бы святотатством? Но все-таки… Она не смогла удержаться и дрожащей рукой мазнула себя по лбу и груди. Потом поднялась. Выйдя из чулана, она в ужасе увидела, что платье испачкано, а фартук помялся. Но с этим уже ничего нельзя было поделать.

Она села рядом с Лилей и, не говоря ни слова, смотрела, как та заканчивает свой туалет. Потом за ними, поправляя рукава-буфф, пришла тетя Раиса – в лиловом шелковом платье, рыжие локоны прихвачены заколкой-бабочкой со стразами, – окрыленная надеждой.