– Овца тупая!
Думан с размаху ударил по лицу. Айша рванулась из его рук, очередной домашний халат привычно затрещал по швам. Закрыться в ванной и пересидеть там – единственный способ избежать воплей и зуботычин.
Первый раз Думан ударил ее в брачную ночь. Они вернулись в двухкомнатную квартиру, подаренную его родителями. После банкета Айша не чуяла ног. На каждый пространный тост многочисленной родни приходилось ванькой-встанькой подниматься и слушать. Ничего не поделаешь – такова традиция. Но новые туфли натирали немилосердно. Зайдя домой, она первым делом с наслаждением от них избавилась. Затем освободилась от тяжелого, усыпанного килограммом бисера, платья, заказанного за немыслимые деньги из Турции. Домашний халат обнял, укутал, прильнул, встречая хозяйку, которая весь вечер изменяла ему с высокомерным импортным нарядом. Следом Айша сняла фату и распустила наконец волосы. Казалось, из-за сложной прически даже мозг был скручен в тугой узел.
Она сидела на кровати, ощупывала голову в поисках бесчисленных невидимок, осторожно вынимала их и складывала на тумбочку. Думан расположился на ковре, усеянном конвертами. Он методично вскрывал их и собирал деньги в стопку. От родственников, от коллег, от друзей. Комментировал полученные суммы в зависимости от размера – с негодованием либо с восхищением. В расстегнутой рубашке и с болтающейся на шее развязанной бабочкой, даже утомленный многолюдной свадьбой, он был притягателен. Густые вьющиеся волосы и глаза с искоркой-чертовщинкой, которая мелькала, когда он улыбался. Подтянутая фигура спортсмена – строгий смокинг подходил ему необычайно. И Айка, и ее брат отличались красотой, что было еще одним великодушным подарком судьбы. Безусловно, они блистали бы и в среднестатистической семье, но деньги родителей выгодно обрамляли и правильные черты лиц, и телосложение.
– Двести человек гостей. Половину не знаю, – заключил Думан, стянул с кровати скомканную фату и водрузил себе на голову.
Айша тоже удивлялась. Один мужчина взял слово, долго и проникновенно говорил душевные слова, пересыпая поздравление цитатами и стихотворными строками. В ходе его нескончаемой речи Думан шепотом спросил, кто это. Айша пожала плечами. Не опознав говоруна, она как раз сочла его представителем семьи мужа. В антракте они поинтересовались у родни и выяснили, что затмивший всех своим красноречием – сожитель матери супруга двоюродной сестры жениха. Думан до свадьбы его никогда не видел и даже не подозревал о существовании такого «родственника».
– Я так долго ждал этого момента, а ты все копаешься со своими волосами…
Оказалось, он сидел уже у ее ног и смотрел снизу вверх, уморительно-серьезный в облаке фаты. Айша хихикнула.
– Ах, ты еще смеешься! – Думан опрокинул ее на кровать.
Он погрузился в ее тело с торопливой жадностью, не тратя времени на продолжительные ласки. Айша раскрылась навстречу, покоряясь каждому его движению внутри себя. Муж. Ее муж. Впереди целая жизнь. Будет по-разному, будет он еще пить удовольствие неторопливыми глотками, а пока так – немного первобытно, немного больно. Нужно просто потерпеть, он ведь долго к этому шел.
С момента знакомства у табачного ангара Думан быстро взял ее в оборот и все это время не позволял себе ничего лишнего. Воспитанный в ортодоксальной семье, свято верил, что жена должна беречь себя для мужа, поэтому стойко ждал, когда отгремит свадьба. Почему именно Айша – ответ на этот вопрос не находился. Любая была бы счастлива оказаться рядом с таким парнем. Возможно, Айше повезло, потому что она немного походила на его маму – та тоже была улыбчивой и миловидной уроженкой небольшого города на юге Казахстана.
Айша думала о том, что будет, когда Думан поймет… Тот короткий эпизод в московском общежитии, сотканный из неярких предрассветных минут, казался призрачным и ненастоящим. «Сейчас не средневековье, – убеждала она себя. – Двадцатый век на дворе».
Когда все закончилось, Думан откинулся на подушку, пытаясь унять дыхание. Айша приникла к нему. Неожиданно он дернул плечом, словно стряхнул что-то донельзя отвратительное, и произнес в потолок:
– Значит, вот так, да?
Тотчас стало зябко, будто и не было только что ничего на раскаленных простынях.
– Строила из себя монашку. – Он медленно повернулся и прищурился, как если бы видел Айшу впервые. – Морочила мне голову.
– Жа́ным, – то был последний раз, когда она обратилась к мужу вот так, ласково, потому что в дальнейшем он уничтожил все ростки застенчивой нежности. – Я хотела тебе сказать…
– Заткнись, – хлестко и коротко он влепил ей пощечину, даже не особо замахиваясь. – О чем говорить? О мужиках, которые тебя имели?
Не от боли, скорее, от оглушающей чудовищной обиды, перехватило горло. Никто. Никогда. Ее. Не бил. Люди на то и люди, чтобы уметь разговаривать и договариваться, так всегда считала она.
Остаток ночи Думан терзал и ее тело, и душу. Он снова и снова скручивал, ломал, растягивал на влажных простынях, смыкал удавкой руки на шее, наматывал на кулак волосы. И свистящим, ненавидящим шепотом пытал вопросами: «А с другими как? Ты так же ноги раздвигала? Что для них делала?» На излете ночи обессилел и уснул, выпустив наконец из душных объятий. Морщась от саднящей боли между ног, Айша выскользнула из спальни и долго-долго сидела на кафельном ледяном полу в ванной.
Из крана тонкой струйкой текла вода. Сперва в голове было пусто, будто в куполе колокола. Но потом кто-то незримый, раскачивая увесистый чугунный язык, начал монотонно отбивать слова. Никто – бом! Никогда – бом! Ее – бом! Не бил – бом! Бом, бом, бом!
Мама отговаривала от скоропалительного брака. «Присмотрись, дочь. Ты же видишь, как он общается с людьми». Да, он относился ко всем с легкой снисходительностью, приправленной едва заметной толикой презрения. А Айша, получается, закрывала глаза, затыкала уши. Когда Думан грубил официантам в ресторане и продавцам в магазине, словно те были крепостными, она всегда стояла позади и виновато улыбалась. Но что он способен поднять руку, Айша и представить не могла. Даже придурковатый отчим, дядя Рашид, хоть и пытался качать права, когда мама выгоняла его дружков из тесной кухни, но последнюю черту не переступал. Айша поежилась – или она просто чего-то не знала?
– Ты сама виновата. Обманула меня. Я думал, что беру в жены ту, которая хранила себя для мужа. – Первое утро семейной жизни звучало именно так.
И потекли годы безрадостного брака, замешенного на постоянном чувстве вины и стыда. Существование на полувздохе. Думан регулярно напоминал, что она «второго сорта». Со временем в копилку аргументов добавлялись новые эпитеты. Дерьмовая хозяйка – «Даже хлеб нормально резать не умеешь». Фригидная сука – «В бревне больше жизни, чем в тебе». Бесплодная тварь – «Уж хоть бы родила!». Когда человеку изо дня в день толкуют, что он пыль, он и становится пылью.
Внешне семья выглядела благополучной. Они ездили отдыхать и встречались с родственниками, катались на лыжах и собирали друзей на даче. Почти каждый выход в люди непременно знаменовался восклицаниями: «Какая пара!» Муж умудрялся произвести ослепительное впечатление, только Айша знала, как он умеет заводиться из-за любого пустяка.
Человек ко всему привыкает. Как собака, которую держат на цепи, шпыняют и кидают иногда мосол по великим праздникам, так и Айша считала светлые дни решающими в своей семейной жизни. Если накричал или ударил – сама виновата. Не так посмотрела, не то сказала. Со временем даже приноровилась угадывать настроение мужа по звуку поворачиваемого в замке ключа. И молчать. Это целое искусство – правильно молчать. Не так, чтобы вызвать приступ бешенства: «Говорить не хочешь? Рот открыть не в состоянии?» А тонко ощущать оттенки происходящего. Балансировать, как эквилибрист. Вроде и внимать, но не слышать. Если Айша вступала в полемику, то аргументы у Думана быстро заканчивались, и тогда прилетала сочная оплеуха. А если молчать, то покричит, выпустит пар и отстанет.
Мама с сестренкой переехали из умирающего Жанатаса в Астану. К визитам родственников жены Думан готовился. Если и позволял тычки, то по лицу не бил. Хотя особого пиетета перед тещей не испытывал, даже как-то обмолвился с пренебрежением: «Ты такая же беспутная, как твоя мать, которая два раза замужем побывала». Постичь его логику Айша не пыталась. Проще промолчать, чем затевать диспут, который мог вылиться во что угодно.
Свекровь и золовка не вмешивались, хотя наверняка знали, что творится у молодых за закрытыми дверями. Айганым упорхнула учиться за границу с тайной надеждой там и остаться. Все-таки она не была дурой и понимала, что стоит ей выйти замуж, вояжи по ночным клубам тотчас прекратятся. Мать Думана однажды неожиданно погладила Айшу по голове, та вскинулась, начала говорить, говорить, говорить, надеясь получить хоть какую-то поддержку. Но свекровь резко ее оборвала:
– Меня тоже муж бил. Терпи, с годами это сойдет на нет. Возможно.