После развала СССР Жанатас стал стремительно ветшать и пустеть. Работа градообразующего предприятия приостановилась, пошли массовые сокращения. Начались перебои со снабжением, электроэнергией, водой. Русские, греки, немцы спешно отдавали за бесценок квартиры и уезжали на историческую родину – подальше от безнадеги, которая накрывала Жана-Париж резвее пыльной бури. Казахи тоже перебирались в крупные города, где было больше шансов найти работу и прокормить семью. Там, где еще недавно жизнь била ключом, степь насмешливо наблюдала за когда-то самонадеянными, а теперь потерянными людьми. Аэропорт, говорите, хотели здесь строить? Ну-ну…

Горячая вода отсутствовала совсем, холодную давали только на пару часов в сутки. Нужно было заполнить ею все имеющиеся в доме емкости, поэтому люди ставили в квартирах бочки. Горе тому бедолаге, кто пропустил священное время. Сидеть потом без воды до следующего дня или идти с баклажкой к роднику. Город будто бы перешел на военное положение: темно, голодно, страшно. И никакого просвета.

Мама Айши ездила в Джамбул за свечами, закупала их ящиками. Она любила читать перед сном, потому в большой круглой вазе ставила и зажигала с десяток свечей. Назгуль переселились в мамину комнату, остальную часть квартиры попросту закрыли – какой в ней прок без тепла и света. «Время ковшиков», – объявляла мама, грея в ведре воду, чтобы помыться. Человек ко многому привыкает. Если можно принять душ, поливая себя из ковшика, это уже хорошо. Гораздо хуже, если и холодная вода пропадет. Но и тогда человек приноровится и что-нибудь придумает, поддерживая жизнь и в себе, и в угасающем городе.

– Сообщи Оле, что ей надо забирать мать в Россию. Угасает наш Жанатас, – сказала мама Айше во время очередных телефонных переговоров.

Дочери считали, что у Надежды Петровны все в порядке. На звонки она отвечала в бодром расположении духа, но с продажей квартиры почему-то медлила. Будь она в умирающем городе не одна, было бы легче. Изгнанный дядя Сережа обитал на дачах и не просыхал, так что на него рассчитывать не приходилось. Однажды он заявился к Надежде Петровне, просил денег и устроил скандал. На шум выскочили соседи, парой зуботычин привели бузотера в чувство. Почерневший от беспробудного праздника, но на удивление трезвый, вскоре он пришел извиниться и проститься перед дорогой – вздумал начать жизнь заново. «Точь-в-точь как в фильме «Москва слезам не верит», – возмущалась мама по телефону. Жанатас чуть не угробил хорошего человека. Или все-таки человек сам себя пытался погубить?

После сообщения Айши сестры Исаевы рассудили, что надо держаться вместе, и рванули на родину, где молниеносно за полцены избавились от квартиры. Съездили в последний раз на отцовскую могилу.

Из года в год в родительский день на кладбище приезжали целыми семьями, чтобы почтить память, выдрать сорную траву, покрасить оградки, разложить на тряпице угощение: отварные яйца, конфеты, плюшки. В поисках лучшей доли люди без оглядки оставляли и Жанатас, и могилы родных. Живым – живое, что поделаешь. Не станешь же скорбно сидеть у надгробия, когда детям нечего есть.

Кладбище, как неухоженный старик, зарастало высокой щетинистой травой. Время с верными помощниками, дождем и ветром, потихоньку сравнивало холмики с землей, стирало серебрянку с оград, стачивало углы мраморных памятников, затейливо украшало бурой ржавчиной железные кресты. Деревянные рассыпались в труху быстрее. Посреди кладбища алыми огоньками неожиданно мелькали степные тюльпаны, семена которых заносил ветер и горстями разбрасывал по могилам. Как привет от тех, кто оставил и этот заброшенный погост, и сам город, который неуловимо превращался в призрак.

Из окон квартир валил черный дым – люди сооружали в комнатах печки, чтобы как-то обогреть жилье. Копоть покрывала стены, но мало кого волновала их белизна. В отчаянии пускали на дрова даже мебель, не говоря о деревьях, обилием которых Жанатас и в былые времена похвастать не мог. Соскучившаяся Ольга бродила по городу и ужасалась – везде торчали искореженные пеньки. Ходил страшный слух, что люди вылавливали кошек и собак – хоть какое-то мясо. Живности действительно не было видно: то ли попряталась, то ли и правда съели. Да и люди бродили тенями, озабоченные лишь тем, как продержаться до следующего дня. Из города ушла сама жизнь.

Забрав семейные фотографии, Исаевы покинули Жана-Париж уже в полном составе.

В это самое время Андрей наворачивал котлеты с пюре – мама с Яриком приехали на долгосрочное свидание.

– Вкуснотища, спасибо! – Он сыто откинулся на стуле. Теперь можно и поболтать. – Как Тамарка?

– Когда суд прошел, она вещи собрала и ушла. Приходит каждый месяц, деньги приносит. Устроилась на работу в коммерческий магазин.

– Правильно, нечего ей сидеть у вас. Пусть живет своей жизнью. А деньги-то зачем берете? – произнес Андрей, наблюдая при этом за братишкой. Тот с преувеличенным вниманием разглядывал обшарпанную комнату, якобы упоминание о Тамаре никак его не трогало.

– Она же от чистого сердца, как не взять? Чай и сигарет тебе купили.

Андрей поморщился.

– Ладно, разберетесь там сами. Но лучше не брать. Или берите и на себя тратьте. Да, Яра?

Ярослав угукнул, не особо вникая в сказанное. Он вымахал уже на голову выше Андрея. Мама писала, что связался с нехорошей компанией, хамил.

– Мам, ты прибери тут пока, а мы пообщаемся, ладно? Потом чай пить будем.

Элла Георгиевна беспокойно переводила взгляд с одного на другого. Андрей успокаивающе кивнул. Она собрала посуду, вышла в махонькую кухню, где из удобств были только раковина и колченогий стол.

– Ну рассказывай, братец, как живешь, чем дышишь?

Ярослав оглянулся на дверь, придвинулся и зашептал:

– А где тот нож?

Андрей молниеносно схватил его за шею, дернул к себе и прошелестел:

– Чтобы я таких вопросов больше не слышал.

Убрал руку. Ярик потер шею, глянул исподлобья. Андрей откинулся обратно, склонил голову набок, изучая младшего.

– Ну и кабан ты стал. Если бы еще и мозг рос вместе с тобой.

– Я, между прочим, деньги тебе пронес, а ты наезжаешь, – насупился Ярик.

– Дурак, а если бы поймали? Накрылось бы свидание медным тазом. Где они?

Ярик подал ему флакон с шампунем.

Вошла мама и поставила на стол кружки.

– Сынок, скажи, это ведь не ты сделал? Валерка?

– Мама, ну что ты говоришь! Я это сделал, я. – Андрей отвинтил крышку шампуня, поколупал внутри нее ногтем. Да уж, постарался братик, не придерешься. И кто же его научил?

– Нет, это он, ты не мог! Ты его покрываешь.

Закрутив крышку и отставив шампунь в сторону, Андрей поднялся и обнял маму. Погладил вздрагивающие плечи, с удивлением подмечая, что она стала меньше ростом и как будто усохла. Все из-за него.

– Зря вы не уехали в Германию.

– Не оставлю тебя одного.

– Я бы приехал потом к вам, – Андрей произносил эти слова, осознавая, насколько они пусты. Раз не уехала сразу, то точно уже никуда не уедет, так что зря он сотрясал воздух. А ему бы жилось намного легче, знай он, что семья в тепле и сытости.

– Смотри, братуха, – он прищурился на Ярика. – Не повторяй моих ошибок. Я и себе жизнь исковеркал, и вам. Тут несладко, поверь мне.

– А я-то что?

– Ничего. Я тебя предупредил.

Ярик открыл было рот, чтобы огрызнуться, но осекся под тяжелым взглядом.

Юрковские пили чай, хрустели печеньем. Мама гладила Андрея по спине, вздыхала: «Совсем исхудал, каждый позвонок торчит!» Он отшучивался, что его досрочно могут выслать домой как главного обжору. «Я столько ем, в колонии уже продовольственный кризис, представляешь?» Ярик делился сногсшибательными идеями бизнеса, на котором планировал мигом разбогатеть: «Надо купить вагон пшеницы, накрутить и продать. Сейчас на зерне навар. Только первоначальный капитал нужен, тысяч десять-пятнадцать долларов». Правда, где взять этот самый капитал, он пока еще не придумал.

– Из Жанатаса новостей нет? – поинтересовался Андрей, когда уже укладывались спать.

– Звонил как-то Марат, привет передавал. О ком спросить у него? Ты скажи, я узнаю в следующий раз.

Андрюха завернулся в колючее одеяло.

– Ни о ком. Надеюсь, у всех все хорошо.

Он уснул и не слышал, как мама роняла слезы на казенный пол и молилась. Просила у Бога прощения за то, что натворил сын.