Оля накануне долго не могла уснуть, прокручивая в голове мамин план проникновения в Европу. На субботнике украдкой смотрела на ничего не подозревающего Фонпанбека.

Примерять на себя новый образ и новую страну, с восторгом понимая, что Германия – это не Жанатас и не Краснокузнецк, было очень приятно. Насчет Каримовой Оля не переживала. Красивая, конечно, стерва, аж глазам больно, но не в том месте родилась. Где-то своей внешностью могла бы самолеты с курса сбивать, но не в Жанатасе, не в Жанатасе. Андрюха не дурак, знал, что Тамарке цена – копейка в базарный день.

Теперь главное, чтобы мама безупречно воплотила свою идею в жизнь. Конечно, когда Ольга ляпнула про спиртное, случился скандал. Пошутила неудачно, с кем не бывает. Уж больно бредовой показалась изначально идея. Надежда Петровна юмора не оценила. Однажды она пришла с мероприятия выпившей, позволила себе расслабиться, сбросить на вечер педагогическую броню. Дочери наблюдали сначала приступ веселья, замешенного на какой-то девчачьей бесшабашности, следующим утром – унылое самобичевание. Дескать, потеряла лицо, явила детям дурной пример. Поэтому Ольгин выпад Надежда Петровна оценила как намек на то «грехопадение».

После субботника все разбежались. Андрей ускользнул по своим пацанским делам. Айша отправилась на примерку платья. Оля пошла домой одна, кое-как отвязавшись от тех, кому было по пути и кто жаждал обсудить грядущий выпускной.

По дороге она думала о вариантах развития событий. Юрковским же ничего не стоит забрать ее с собой. Надо будет – станет Андрюхе женой по-настоящему. А нет – по приезде сразу разведутся. От мысли о Германии в груди становилось сладко и щекотно, точь-в-точь как от газировки с двойным сиропом. Не зря Оля всю жизнь чувствовала себя подкидышем. Значит, Европа. Вот где ее место.

Оля вспомнила вдруг всех немцев, которые учились с ней в школе. Многие уже уехали. Почему она не сообразила раньше и не задружила с кем-то из них? Герка Браун, Лешка Шнайдер, Димка Раенко. У последнего, как и у Андрюхи, тоже мама немка, ничего не помешало ему взять ее фамилию, стать Фишером и усвистать не оглянувшись. А греки? То же самое, могла бы уже сейчас ходить по улицам Афин и срывать апельсины и финики с веток, или что там у них растет. Стало так досадно, даже злость взяла. Ходила, ворон считала, решив, что, кроме Краснокузнецка, нет больше дорог. Ольга могла долго презирать других, но не себя. Поэтому, подумав о бездне упущенных возможностей, она махнула рукой. Что уж теперь себя третировать. Главное, есть еще шанс.

– Бран-ден-бург-ски-е ворота, рейх-стаг, Бер-лин.

Немецкие слоги катались во рту, будто камешки в горной речке. Снова промелькнуло сожаление – приди маме эта светлая идея пораньше, можно было бы и немецкий выучить, и Андрюху забить в ухажеры.

Дома все еще кружили в воздухе отголоски скандала и невысказанных обид. Хмурая Надежда Петровна молча показала на кухонный стол. Там лежал внушительный, кое-как перемотанный газетный сверток в бурых подтеках.

– Это что?

– Свинина. Иду к Юрковским.

Ольга чуть не ляпнула «С богом!», но вовремя прикусила язык. Отношения со всевышним у родительницы, как у члена коммунистической партии, складывались сложно. Сама Надежда Петровна могла упомянуть бога нечаянно, но чужие высказывания на эту тему влекли за собой воспитательную беседу.

Закрыв за мамой дверь, Ольга подняла к потолку глаза и горячо попросила:

– Хоть бы все получилось, чтобы этот хрюн умер не зря.

Минуты потекли неспешно и вязко. Такой разговор с кондачка не заведешь, поэтому будет церемонное чаепитие с обсуждением апартеида в Африке и народных средств от ячменя на глазу.

Просто так сидеть и ждать оказалось невыносимо, поэтому Оля воткнула в магнитофон кассету группы «Каролина». Пританцовывая и подпевая про летний дискобар, она достала швейную машинку, чтобы поколдовать над выпускным платьем. Молнию решила сделать все-таки на спине: сбоку никто не увидит и не оценит.

Шитье было доступным волшебством в скучной реальности. Ольга прикасалась к ткани и сразу видела то, что из нее получится: сарафан в пол, блузка с планочкой или юбка-шорты, сражающая наповал неискушенных жанатасских пацанов. Выходило не хуже, чем в журнале «Бурда Моден». А из старой папиной кожаной куртки такой шедевр для осени родится! Надо только кожи еще насобирать где-то.

Швейная машинка «Подольск» стрекотала бойким сверчком, убаюкивая все тревоги и печали. Ольга давно окрестила ее Долли и считала подружкой, разговаривала с ней и даже иногда ласково журила, когда та хандрила и спутывала нитки. Люди, которые создали машинку в чудесном городе Подольске, представлялись сказочными, как былинные герои. И непременно окали, так считала Оля. Долли обязательно тоже поедет в Краснокузнецк. Ой! В Берлин! Уж там они развернутся. Знаменитый модельер Ольга Юрковская. Хотя нет, Андрюха, наверное, как Димка Раенко, возьмет материнскую фамилию. Надо разведать, какая она, звучная ли. Или все-таки остаться Исаевой? Стоит еще подумать. Итак, дамы и господа, перед вами метеор, внезапно ворвавшийся на небосклон моды! Показ от кутюр, приятный полумрак в зале, все внимание на освещенный «язык», по которому шагают высокие и худые модели инопланетного вида, непременно с кинематографично очерченными скулами и пронзительными взглядами. Зрители переговариваются, кивают в знак восхищения. Кожа, мех, живые цветы. В финале выходит скромно, но дорого одетая Ольга. Она с достоинством благодарит публику, прижимая руку к сердцу.

Звонок в дверь выдернул из сияющих мечтаний. Оля подпрыгнула, щелкнула кнопкой магнитофона. Метнулась открывать и завозилась с дверью, путаясь в ключах и замках. Сердце по-заячьи подскакивало и дробно стучало.

– Что они сказали? – приплясывая на месте, выпалила она. Отчего-то резко захотелось в туалет.

Мама была с пустыми руками, значит, свинину все-таки приняли. Это хороший знак. Против обыкновения, Надежда Петровна не начала рассказ со времен царя Гороха. Видимо, запал иссяк в разговорах с соседями, поэтому ответила устало:

– Бабушка, конечно, растерялась от неожиданной просьбы, но я постаралась быть убедительной. Мы даже заказали переговоры с Алма-Атой и пообщались с Эллой, его мамой.

– И что она?

– Сказала, что подумают. Время еще есть. Бабушка уезжает совсем скоро, а мать ждет Андрея, чтобы подавать документы.

В груди стало как-то ватно и жарко, Ольга затеребила верхнюю пуговицу на халате. Неужели все получится?

– Еще им нужно узнать мнение Андрея на этот счет.

– А он тут при чем? – Олины брови взметнулись вверх. – Как взрослые решат, так и будет!

– Его же не потащат в загс силой, поэтому посмотрим, что скажет твой дружок. Давай закругляйся, спать пора.

«Недовольна. Видимо, разговор был не из простых», – догадалась Ольга. Тут же покладисто убрала шитье, спрятала машинку в короб.

Позже, ворочаясь в постели, она слушала шорохи за стеной. Скрипнула балконная дверь, коротко что-то звякнуло. Тихая июньская ночь, как верный сообщник, доносила сводки о передвижениях Надежды Петровны. В открытое окно скользнул невесомый табачный дым. Последний раз мама курила, когда умер папа. Сейчас решалась судьба дочери.

Оля изнемогала от духоты и невозможности подтолкнуть события в нужное направление. Оставалось только лежать и телепатировать на верхний этаж Фонпанбеку, чтобы принял верное решение. Если понадобится, она сама с ним поговорит. Ему ничего не стоит забрать ее отсюда, а она будет навеки ему благодарна. Главное – подобрать нужные слова, сильные и убедительные. Андрюха добрый, да и дружат они столько лет. Он не сможет отказать. Оля задумала поговорить с ним сразу после выпускного, если до того вопрос не решится. Перед тем как уснуть, уловила в голове отчетливую мысль – если все получится, она никогда сюда не вернется.

Во сне она гуляла по аллее и срывала с веток большие солнечные апельсины. Рядом шел улыбчивый парень с корзиной, которая наполнялась с каждым шагом. Оля пыталась разглядеть лицо спутника, но оно было размытым, только улыбка светилась в темном ореоле волос. Она сорвала еще один апельсин, повернулась, а парень исчез. На земле стояла корзина, наполненная доверху клубками оранжевой пряжи.