Университетский городок пошел сыпью из плакатов и клеящихся листовок всех размеров, цветов и видов. Небольшие квадратные и белые обычно содержали пространные послания:

Интеллектуальное меньшинство не станет сильнее, если благодушно удовлетворится отведенным ему гетто.

Там, где буржуазные экономисты видели отношение вещей (обмен товара на товар), там Маркс вскрыл отношение между людьми. В. И. Ленин.

Мысль Мао Цзэдуна всесильна, потому что она верна, и верна, потому что всесильна.

Эти и подобные им были отпечатаны петитом под общим заголовком «Предварительное пред-издание Антиуниверситета Пустошей» и расклеены на стенах, столбах, досках, щитах в виде анжуйских крестов, полей для классиков и крестиков-ноликов. На окнах, ветвях деревьев, штангах футбольных ворот и мусорных баках красовались длинные полиэтиленовые ленты ядовито-розовых, ярко-салатовых и бананово-желтых цветов.

Будь нетерпим к терпимости угнетателей.

Учебный план – род угнетения. Скорее вылезай из-под этой махины.

Студенчество – новый пролетариат.

Учение – эксплуатация.

Не подчиняйся об-разованию. Сядь, осмотрись, расширь сознание.

Были и рисунки – листы прикреплялись к трибунам и кафедрам – с аляповатыми цветами, обнаженными телами, извергающимися вулканами.

Таблетки от всех болезней, их нет полезней.

Главное – собственный пупок.

Используй задницу по назначению: это и есть свобода.

Не думай. И все дела.

Искусство – оргазм.

Нет хуже иллюзии, чем знание.

Поверь, самое страшное уже произошло.

Между университетскими башнями валялись листовки.

Антиуниверситет грядет. Антизнание, антинезнание, антипреподавание, антистуденты, антитрусики, анти-Христ, анти-Будда, антишпинат, антибуржуа, антиискусство, анти-антиискусство, антитранспорт, антипластмасса, антимясо, антипсихиатрия, анти-Вейннобел, антифлогистин, античай, антикапитализм, антигамбургеры, антишипучка, анти-перевес-валют-в-кармане, анти-жар-технологий, анти-анти. (Разумеется.)

Пришлось Вейннобелу и Ходжкиссу встретиться и посовещаться. В осеннем воздухе едва ощущалось дыхание заморозков, и лужайка за окном вице-канцлера уже слегка похрустывала. К Ходжкиссу он прикипел: оба были людьми рассудительными и немногословными. Налил кофе из серебряного кофейника в стиле баухаус. Ему нравились его форма и кривизна струящегося кофе на фоне бескомпромиссного Мондриана. Минималистичные изящества сложной цивилизации.

– Откуда все это, Винсент, как вы думаете?

– Не знаю. Антиуниверситет, как я понял, нигде конкретно не располагается. И кто им руководит или будет руководить – неизвестно.

– Своих людей у вас там нет?

– Нет. И я не думаю, что здесь замешан студенческий профсоюз. Сегодня чуть позже встретимся с Ником Шайтоном. От него я пока ничего не слышал.

– Удивительно, как меня выбило из колеи личное упоминание в списке мишеней.

– Но вы же там не один, вы – в одном ряду с Иисусом и Буддой.

– Да, и шпинатом. Что ж, пожалуй, невелика беда.

Северо-Йоркширский университет первой волной студенческих бунтов затронут почти не был. Вейннобел и Ходжкисс пришли к неожиданному мнению, что в требованиях студентов о представительстве в руководящих органах есть здравое зерно, и, соответственно, пригласили туда Ника Шайтона, председателя профсоюза, и еще одного его члена. На заседаниях оба присутствовали весьма спорадически.

– Если все это идет откуда-то извне, – размышлял Ходжкисс, – то чем закончится, непонятно.

– Думаю, нам не стоит их провоцировать. Листовки и плакаты трогать не будем. Им в конце концов придется лепить новые поверх старых. Законов ведь никто не нарушает. Университеты должны стоять на страже свобод.

– А эти их таблетки?

– Там не уточняется, о каких таблетках речь.

– Ну точно не о витаминах.

– Кое-что из написанного, – спокойно продолжал Вейннобел, наливая еще кофе, – весьма остроумно.

И он перевел разговор на тему конференции «Тело и мысль», теперь запланированную на лето 1969-го, самое окончание нынешнего учебного года.

– Приятная новость: получил письма и от Эйхенбаума, и от Пински, и оба приглашение приняли. Рабочее название доклада Эйхенбаума – «Идея врожденности и ее роль в теории научения». Пински же вчерне набросал следующее: «Искусственный интеллект и когнитивная психология: порядок из шума».

– Студенты, как известно, выступают против обоих.

– Правда?

– В Америке в Эйхенбаума кидались тухлыми яйцами и гнилыми фруктами. А Пински в Париже заглушали криками в мегафоны.

– Университет – это цитадель свободы слова. И каждый должен иметь возможность высказаться, каждый. Кстати, именно поэтому мы дадим высказаться и этому Антиуниверситету. Только если студенты совсем не перестанут ходить на занятия и учиться.

– Согласен. Проявим благодушие.

– Главное – не провоцировать.

– Да-да, конечно. И с Ником Шайтоном обо всем этом поговорим спокойно и тактично.

Вейннобел подлил еще кофе.

– А вы, Винсент, планируете выступить с докладом?

– Сгодится ли что-нибудь вроде «Витгенштейн и коварные чары математики»? Попробую объединить логику, философию языка, мысли Кантора о бесконечности, Витгенштейна – о Фрейде…

– Уже жду! А теперь подумаем, о чем и как говорить с юным Шайтоном.

Ник Шайтон – аккуратный смуглый молодой человек: вельветовый пиджак, клетчатая рубашка, красный галстук, волосы выстрижены до самого затылка. Родом из Сандерленда, отец был чиновником в Профсоюзе котельников. Шайтон больше занят вопросами благоустройства столовой и бара, чем броскими лозунгами Антиуниверситета. Изучал историю (выдающимся студентом не был, просто в школе знал ее лучше других предметов), а бо́льшую часть свободного времени проводил, занимаясь делами Лейбористской партии Калверли и выступая перед членами Общества молодых социалистов. Для студента-номенклатурщика был человеком прагматичным и сговорчивым.

В кабинете Вейннобела началось обсуждение предстоящих выступлений: в профсоюзе (Майкл Фут, Р. Д. Лэнг) и в университете (Энтони Кросланд, Эрнст Гомбрих). Всплыла тема конференции «Тело и мысль». Вейннобел ровным тоном назвал основных докладчиков. Заметил, что благодаря конференции университет заявит о себе как о крупном учебном центре. Шайтон отозвался с вежливым энтузиазмом, сказав, что Эйхенбаум и Пински должны собрать большую аудиторию. Ходжкисс про себя улыбнулся. Он спросил Шайтона, знает ли тот что-нибудь о так называемом Антиуниверситете.

– Я, кажется, знаю, где они расположились. И пару людей оттуда знаю.

– Из наших студентов?

– Отчасти. Некоторые уже с дипломом.

– Знаете ли вы что-то об их деятельности?

– Да они, наверное, и сами не знают. Ни к кому из нас не обращались – только плакаты и тому подобное. Никаких занятий не проводится. Только извещения.

– В извещениях ничего дурного не вижу. Но если из-за этого будут срывать учебу…

– Если у них что-то начнется, вы обязательно узнаете. Мы за свободу слова.

– Как и университет.

Далее Шайтон перешел к итогам недавнего заседания профсоюза.

– Студенты хотят изменений в учебном плане. Им кажется, надо больше разнообразной практики, как в других университетах.

– Еще год, и будут работать. Учащиеся сами решили поступать именно на эту программу. А она требует интеллектуальных усилий. – В голосе Вейннобела появились стальные нотки.

– Студенты, например, хотят, чтобы изучение иностранного языка было факультативным, – продолжал Шайтон.

– Неужели? И почему?

– Ну, некоторым язык дается с трудом. А они хотят уделять время новым, более важным вещам. Теориям. Литературным, политическим.

– Я всегда говорю: нельзя хорошо знать свой язык, если не понимаешь, как устроен другой.

– На это можно возразить, – откликнулся Шайтон, – что ни один студент не способен успевать все.

– Принимаю и из этого исхожу. Но некоторые моменты, на мой взгляд, имеют решающее значение для понимания того, как мы мыслим, а остальное – уже производные. И та же теория литературы бессмысленна, если вы не владеете более чем одной грамматикой и более чем одним синтаксисом.

– Грамматика – проявление элитарности, грамматика – инструмент управления.

– Вздор.

– Вице-канцлер, я привел вам слова с одного из плакатов.

– Грамматика элитарна? Не путайте ее с оксфордским произношением.

– Да я же говорю, это с плакатов.

– Вероятно, – заметил Ходжкисс, – студентам придется специально разъяснить важность изучения языков.

– Но ведь всем – и студентам в первую очередь – это и так очевидно! Более того, интересно и понятно, – недоумевал Вейннобел.

– Вы – перфекционист, – покачал головой Ходжкисс.

– Перфекционист-прикладник, – возразил Вейннобел.

– Вот и надо донести до студентов прикладную пользу изучения языков. И я тут совершенно не спорю.

– Особенно раздражены студенты-филологи. Считают, что на языки только тратят время впустую, – заметил Шайтон. – Говорят, мол, опять в школу пришли.

– Вся жизнь – школа.

– А языки, – решил примирить всех Ходжкисс, – штука весьма практическая.

– Я за студентов не заступаюсь, – упрямо продолжал Шайтон, – и понимаю ваши доводы. Передаю, что мне говорят. А говорят многие. Мне поручили это вам передать.

– Весьма прискорбно, – отчеканил Вейннобел.

Начавшийся бодро разговор заканчивался безрадостно.

Штаб-квартира у Антиуниверситета была: два автоприцепа и дом на колесах, припаркованные на так называемой Гриффин-стрит. То был ряд пустующих домиков для рабочих на краю некогда располагавшегося здесь поместья Лонг-Ройстон. Парк в этом месте постепенно переходил в пустошь. По инициативе университета, при появлении свободных средств, домики ремонтировали и отводили под жилье выпускникам. Двое, Грег Тод и Вальтраут Росс, политолог и антрополог, уже так жили.

Дом на колесах принадлежал Авраму Сниткину, странствующему этнометодологу. Сниткин объяснил Тоду и Росс, что работает над фундаментальным исследованием судебных процедур в Великобритании, что, в общем, было правдой. Тод и Росс полагали, что одновременно он изучает и их. Но им было все равно. Этнометодология подразумевала изучение мира изучаемого объекта изнутри, таким, каков он есть. Почему бы и нет?

Один из прицепов был запряжен лошадью – настоящий цыганский обоз с высокими ступеньками и занавешенными окнами. В нем жила Дебора Риттер, в университете – да и вообще где-либо – не числившаяся, хотя некогда, то тут, то там, она изучала и сравнительное религиоведение, и антропологию, и фольклор, и психологию. Другой автофургон имел овальную, яйцевидную форму (и, как яйцо, когда-то был белым) и держался на подпорках. Прицеплен он был к вездеходу. Здесь обосновался Джонти Сёртиз. Он был старше остальных, успел пожить в Хайт-Эшбери[26], смутьянил со студентами Нантера[27], был вхож в копенгагенские коммуны и поддерживал связь с берлинской «Коммуной I». Прицепы стояли сразу за оградой старого парка. Формально они не находились на территории университета. Лошадь Деборы по кличке Вивасват, плотная, смирная, серо-пепельная, с неухоженной гривой, паслась на длинной привязи. Дебора и Джонти Сёртиз были вроде как парой: оба крупные и улыбчивые, со струящимися по плечам рыжевато-золотистыми волосами. Он также был обладателем прекрасных рыже-золотых усов, носил темные рубашки, расшитые языками пламени и розами, короткие, до пупка. На Деборе всегда была индийская шелковая туника поверх длинной юбки. Ходила она босиком, лоб был перевязан разноцветной тканой лентой. Тод и Росс одевались в джинсы и футболки с разными лозунгами и рожицами. Антиуниверситет создавался в пяти пустующих домах на Гриффин-стрит. Столы – из досок, положенных на ножки-кирпичи. Стрекотали пишущие машинки. На кухне в огромных котлах у Деборы варились бобы, рис, зелень и стружки кожицы помидоров. Там же – неизменная кастрюля с кашей.

Подчиняясь таинственному закону синхронистичности событий, представители ядра Антиуниверситета разослали приглашения преподавателям и студентам одновременно с тем, как вице-канцлер отправил информационные письма по поводу конференции «Тело и мысль». Грег Тод написал разочарованным идеалистам из Лондонской школы экономики и Эссекса, Вальтраут Росс – студенческим трибунам в Европе, а Дебора Риттер – представителям коммун, больниц, художественных училищ. Еду и постельное белье приносите с собой! Мы создадим свободное пространство для самовыражения, где не будет искусственных ограничений. В ожидании ответов расписывали прицепы. На цыганском обозе выросли серебристые и хвойно-зеленые деревья, украшенные золотыми и серебряными плодами, пунцовыми гранатами. Яйцеобразный автофургон разрисовали лентами и конусами, змеями и лесенками, лианами и вьюнами – дюйм за дюймом, оранжевыми, броско-розовыми, голубыми и всех оттенков зеленого. Целый вечер спорили, правильно ли предлагать темы возможных курсов потенциальным преподавателям, и решили, что нет. Если по какой-то случайности все решат читать один и тот же курс, то это лишь докажет его насущность и непреходящую важность. Были напечатаны листовки: приходите и поделитесь своими знаниями, глубокими или нет. Изучать можно все: от космологии до конфитюра, от так называемого безумия до вегетарианской кулинарии, от мантр до вооруженного сопротивления, от смерти капитализма до выращивания душистого горошка. Мир многогранен, и Антиуниверситет вторит ему. Мы можем разъяснить Карла Маркса, наставить на проложенный Мао путь, погадать по ладони или приоткрыть тайны Таро. Вся человеческая жизнь здесь, и если еще не сейчас, то в скором будущем. Все – к нам (и захватите еду, постельное белье, музыку, искусство).

Однажды поздно вечером Росс, Тод и Дебора Риттер сидели на кухне, курили, жгли благовония, резали лук и обсуждали закат буржуазной государственности и преображение пролетариата. Дебора напевала, раздражая говорившего в этот момент Грега Тода. В парке между деревьями появилась женская фигура. Темная, тяжелая, высокая – она двигалась со стороны университета. Стремительно и неуклюже. Вальтраут Росс выглянула в окно. Сама она была миниатюрная, худенькая, одевалась в обтягивающие черные свитеры и лосины – ни дать ни взять балерина на отдыхе. К крупным и грузным женщинам относилась с пренебрежением.

– Толстушка какая-то, – обронила она.

– Кто-то из знакомых?

– Кажется. Но не могу понять кто. С собаками. Толстые колли у толстой хозяйки.

– Толстая белая дама, ее не любит никто[28], – не удержалась от цитаты Дебора.

– Ну почему? – отозвался Грег.

– О-о-очень буржуазного вида, – продолжила наблюдение Вальтраут.

Раздался стук. Потом настойчивее. И еще раз.

– Открыть?

– Валяй.

Сидели они при свете свечей. Вальтраут открыла дверь, и черная фигура на мгновение заслонила весь проход, а пламя заплясало на холодном сквозняке.

– Закройте дверь, – попросил Грег Тод. – Не выветривайте нашу духоту!

И вот перед ними стояла она, решительно не вписываясь в мир флегматично-веселого товарищества. В широком черном полупальто с прорезями вместо рукавов, хорошо скроенном, с петлями для пуговиц – что-то среднее между университетской мантией и плащом колдуньи. Под ним – уйма сарафанов и длинных, просторных кофточек. Темные глянцевитые волосы на лбу закрывали брови. Губы – темно-малинового оттенка.

– Добрый вечер. Чем обязаны? – взял слово Грег.

– Я… я видела объявления. Хотела бы поучаствовать в вашем… вашем предприятии.

Снять пальто ей никто не предложил.

– Ева Селкетт. Преподавать я бы хотела под этим именем. Хотя у меня есть и другие.

– А что преподавать? Вряд ли нам тут нужны преподаватели.

– Мудрость Древнего Египта, толкование карт Таро, старшие арканы, космологию каббалистов.

Дебора Риттер подкинула несколько веточек в огонь, они вспыхнули.

– В этих вещах мы и сами разбираемся. Я, например, знаю Таро. И по руке гадаю, и гороскопы составляю.

Лицо Евы Селкетт блестело от испарины. Рукой с блестящими увесистыми кольцами, украшенными аметистами и опалами, она вытерла пот.

– Вы не против, если я сниму пальто?

– Я понял, кто вы, – сказал Грег Тод, – вы его жена. Вспомнил наконец. Вы – леди Вейннобел.

– И?.. – Выглядела она очень внушительно и будто бы вся плавилась.

– Вам здесь не место! – выпалила Вальтраут Росс. – Вы – враг.

– Мне показалось, тут… рады всем. У меня есть знания, умения. Но в моем окружении они не нужны.

– Нам, увы, тоже, – отрезал Грег Тод. – Без всяких леди обойдемся.

Было слышно, как Один и Фригга, которых внутрь не пустили, скребутся в дверь. Ева Вейннобел растерялась. Она, похоже, надеялась, что если будет действовать достаточно решительно, то склонит их на свою сторону. Она явно предполагала, что никакого другого исхода, кроме согласия, не будет.

– Вы тут всех смущаете, – сказала Дебора Риттер. – Не надо вам было сюда заявляться. Нам… нам кажется, что здесь вам оставаться не стоит.

Собаки скреблись.

– Пожалуйста, – снова заговорила Вальтраут Росс, – уходите. У нас тут пока ничего не началось. Когда все будет налажено, мы вас оповестим. Но, как видите, у нас ничего не происходит.

– А я так поняла, что…

– Вы неправильно поняли. – Грег открыл дверь. – Будем на связи, так ведь говорят? Наверное, будем. А теперь, пожалуйста, возвращайтесь домой.

– Хорошо, до встречи, – сказала она.

Разгоряченное лицо ее немного скривилось. Им бы ее пожалеть, встать на ее место, но они почему-то не могли. И очень хотели, чтобы она поскорее ушла.

После неловкого затяжного молчания она ушла.

Джонти Сёртиз пришел позже, когда уже стемнело. Дебора раскладывала фасолевое рагу по фаянсовым тарелкам. Новопришедшему рассказали о странной гостье и ее предложении.

– Я сразу все понял, – говорил Грег Тод. – Леди Вейннобел. Вошла и сообщила, что она, дескать, будет читать курсы по Таро и астрологии. Чокнутая старая мымра. Встала тут.

Дебора хмыкнула.

– А есть что-то, кроме фасоли? – резко спросила Вальтраут. – Это же взрыв кишечника!

– И газы от нее, – заметил Грег Тод. И умиротворенно добавил: – Газы и приятное послевкусие.

Джонти Сёртиз с глубокомысленным видом жевал.

– Пифагор называл бобовые духовной пищей, – сказала Дебора. – И они недорогие. И вкусные.

– Вот мяса бы! Мясо – вкусное, – проронила Вальтраут; она считала, что люди – плотоядные и что с этим ничего не поделаешь.

– Мясоед – значит, убийца, – спокойно произнесла Дебора.

– А что вы ей сказали? – поинтересовался Джонти Сёртиз.

– Отбоярились от нее. Дали понять, что совсем не рады.

– Чего это вы?

– Что-то в ней было… неприятное, – сказала Вальтраут.

– Ну вы даете. Вы не поняли, в чем соль. Когда вы пытаетесь разрушить, низвергнуть угнетательную структуру, самозваный центр власти, нет ничего более полезного, чем сочувствующий – союзник-неофит – внутри этой структуры. Да уж, не подумали вы.

– Не выглядела она ни как неофитка, ни как союзница, – сказала Дебора. – У нее свое на уме.

– С политической точки зрения какая она, совершенно не важно, – ответил Сёртиз. – Она жена вице-канцлера. Можно уж найти, как ее использовать.

– Все-таки наш Антиуниверситет – осознанный революционный акт? – спросил Грег Тод. – Часть масштабной стратегии?

– Я думал, это само собой разумеется. Часть обстрела, ослабления, расшатывания, которые в итоге приведут к краху всего. Надо лишь набраться терпения. И тут все средства хороши. Нужно быть настороже. Эта женщина – наше оружие, наша лазейка. Надо было ее принять.

– Да ты ее не видел, – продолжала спорить Вальтраут. – По-другому запел бы.

– Война идет не между отельными личностями, – произнес Джонти Сёртиз и пукнул, протяжно и громко.

– А я что говорю. Взрыв кишечника.

На следующее утро во время завтрака экономка Вейннобелов подошла к хозяевам:

– Миссис Вейннобел, вас хочет видеть некий молодой человек.

Ева была в малиновом бархатном халате.

– Пусть зайдет позже.

– У него букет цветов. И большой.

Ева последовала за экономкой к двери столовой. В холле стоял Джонти Сёртиз с огромным букетом полевых цветов: наперстянки, лилии, купырь, поздние лютики, маргаритки с вплетенными переступнем и белладонной.

Он расплылся в широкой и дружелюбной улыбке:

– Это вам. Вы к нам вчера приходили, но мои товарищи повели себя невежливо. Простите. Мы были не готовы и растерялись. Надеемся, что вы примете извинения и эти полевые цветы и еще раз нас навестите. Будем очень вам рады.

Ева взяла цветы. Вышел Герард Вейннобел.

Джонти Сёртиз улыбнулся и ему.

– Я принес дар примирения. Некоторые из моих товарищей повели себя невежливо. Надеюсь, никто не в обиде.

– Все в порядке, не переживайте, – медленно произнесла Ева.

– Ева, кто это?

– Не знаю. Первый раз его вижу.

– А что он имел в виду? Кто повел себя невежливо?

– Да так, студенты. Пустяки. Цветы приносить не стоило. Хотя очень мило, разумеется, но лишнее. Ребята хорошие. Просто еще молодые.