Жаклин работала в Башне Эволюции, в отгороженной ячейке в физиологических лабораториях. Крошечное, как в келье, окно выходило на внутренний изгиб спирали – слишком высоко, чтобы видеть траву, и слишком низко, чтобы видеть небо. Лайон Боумен ценил тишину и уединение, и ячейку Жаклин проложили яичными коробками, из-за чего дневного света проникало еще меньше. Труды ее начали приносить плоды. В распоряжении Жаклин были различные образцы подпищеводного ганглия Helix aspersa, позволяющие исследовать гигантские нейроны, в которые она тонкой микропипеткой поочередно вводила хлорид калия и солевой раствор. Иногда хлорид предательски забивал пипетку. Она смастерила простейший вариант зажима напряжения и измеряла сопротивление мембран клеток, пропуская через них кратковременные электрические токи. Разрезать клетки зачастую не получалось: их покрывал слой соединительной ткани, которую приходилось сдирать, иначе мембрану не пробить, не сломав пипетку и не повредив клетку.

Кусочки живой материи отзывались ритмичными всплесками электрической активности. В начале 1950-х Ходжкин и Хаксли предположили, что на поверхности клеток существуют ионные каналы. По их мнению, через эти проймы в мембране – скорее густой клейкой, тягучей жиже, чем пленке – химические посыльные проникали в клетки, проводя электричество, которое и есть жизнь. А жизнь, как считала Жаклин, есть мысль. Мозги передавали сообщения отрезанным щупальцам и ножкам. Где-то здесь было то пространство, в котором разум и материя составляли единое целое.

Она подумала, что вполне возможно обнаружить электрохимический момент воспоминания: надо только научить улиток – по стопам Павлова – избегать одних раздражителей и искать других. В клетках, которые научились удовольствию или боли, жадности или уклонению, возможны изменения. Поэтому, помимо призрачных улиток-препаратов, у нее были коробки с живыми улитками, обитающими в различных экспериментальных условиях. Она поначалу задавалась вопросом, можно ли научить эти существа реагировать на яркий свет. Попробовала светить им в коробки очень ярким светом, дополняя его электрическим разрядом. Не очень-то получилось – в том числе из-за затруднений с тем, чтобы контролировать выход улиток из раковины. Кроме того, ее интересовало, по-разному ли реагируют улитки в то время года, когда обычно они пребывают в спячке, и в то время года, когда они активно спариваются и добывают пищу.

Жаклин решила, что целесообразнее сначала привить им отвращение к определенной пище. Имелось несколько групп улиток, которых закармливали морковью, затем давали картофель: одним с неприятным вкусом, другим – нет. Вначале в экспериментальной группе давались слабые дозы специального яда: в результате улитки исходили пеной, бились в конвульсиях и умирали. Затем она начала давать им цианогенный глюкозид, содержащийся в растениях, которыми они питаются, однако в данном случае с повышением концентрации. Это, похоже, действовало лучше. У нее было несколько круглых пластмассовых посудин с перфорированным дном и двухсантиметровым мостиком в центре. «Обученные» улитки (слегка отравленные) избегали той половины посудины, где был картофель. Необученные улитки ползали везде. По общему правилу. Иногда они не высовывались из раковин – недвижные, но живые.

Нужно было получить возможность проверить, правда ли эти химические посыльные передают воспоминание об отравленном картофеле от нейрона к ганглию, а затем – к губе. И у нас будет один кусочек пазла, который в будущем покажет, как то, чего нет, или его репрезентации, обитают в нейронах и синапсах, в молекулах и токах мозга. Морковь, картофель, запах кожи возлюбленного или детских волос, второй закон термодинамики, вопли короля Лира.

Лайон Боумен время от времени наведывался, проверял, как Жаклин устроилась, как ей работается. Зажим напряжения вызвал восторг, идея начать с приучения к отвращению получила одобрение.

– Есть один ученый, – поделился он соображениями, – по фамилии Унгар. Он при помощи электрошока прививает крысам страх темноты и уверен, что напал на след особой молекулы памяти, которую окрестил скотофобином. Страх темноты. Он считает, что научился его добывать, вычленять и вводить другим крысам, получая аналогичную реакцию. По-моему, та же история, что с планариями. Спорные наблюдения, спорная теория. Впрочем, синапсы млекопитающих в этом смысле изучить сто́ит.

– Знаю. И мне все же кажется, что был прав Хебб: научение укрепляет связи. Или создает новые. По ощущениям, это верно.

– А у вас тут темновато, – произнес Боумен, оглядев едва освещенное рабочее место Жаклин, будто впервые там оказался. Эти слова он повторял из раза в раз.

– Да. А я, между прочим, страдаю скотофобией. Я из тех, кто в зимнюю пору тупеет. Как мои улитки. Прирожденное зимоспящее существо.

– Увы, в нынешнем мире жестокой конкуренции такие слабости непозволительны.

Он стоял близко, стоял так специально, как бы окружая ее.

– Надо бы вам отдохнуть. Сменить обстановку. Я еду в Турин, на конференцию по зрительным зонам коры. Давайте со мной. Финансирование за счет университета я организую. Познакомитесь с коллегами. К тому же в Италии даже зимой можно насладиться солнцем.

Он на миг приобнял ее за плечо. Знаменитые совместные поездки на конференции с Боуменом – как же, слышали. Шантеклер в курятнике – так назвала его одна избранница, закрыв себе дверь в спальню и одновременно путь в науку. Жаклин же ответила:

– Только если успею довести эксперименты до того этапа, когда можно прерваться.

– Прекрасно. Мой доклад вам понравится: изящно получилось. А вы поможете со слайдами. Вы ведь все делаете безупречно.

В самолете по преимуществу молчали. Сидели рядом, Боумен что-то считал при помощи логарифмической линейки. Жаклин заметила, что Гальтон[47] помнил всю эту линейку наизусть. Мог просто представить и работать в уме. Как такое возможно?

Боумен добродушно рассмеялся.

В первый день конференции Жаклин подумалось, что в намерениях Боумена она ошиблась. Как было сказано, она поехала его помощницей. Остановились в одной гостинице, но на разных этажах. Он познакомил ее с итальянцами, американцами, немцами. Хвалил всем ее исследования. Вечером она выпила несколько бокалов кьянти, пожелала ему спокойной ночи и отправилась спать.

Спустя час ручка двери повернулась. Она машинально поднялась и открыла.

– Это я. – Он был в рубашке и брюках. Улыбнулся. – Ты ведь ждешь? Ты ведь меня хочешь?

– Не знаю.

– Ладно тебе. С твоего позволения, я войду, и обсудим это приватно.

Жаклин пропустила его в комнату. Он источал нетерпение. Ухаживаний и обхаживаний не предполагалось, они ему надоели. Наверно, подумала она, для него и сейчас не происходит ничего особенного. И для нее тоже?

– Я вот бутылку прихватил. – В его голосе слышалась хорошо скрываемая скука, но надо же что-то сказать.

Жаклин пыталась мыслить здраво. Ей хотелось спать, она хорошо поела и выпила, и разум говорил ей: в конце концов, почему бы и нет? Потом лучше уснешь, говорило тело. Линия наименьшего сопротивления, посмеивался разум. Она присела на край кровати.

Боумен устроился рядом, отхлебнул из бутылки, протянул ей.

– Я все к тебе присматривался. Ты не из тех, кто набивает себе цену. Ты не… – тут он сотворил в воздухе преувеличенный абрис женской фигуры и положил руку ей на грудь, – не расфуфыриваешься.

– Нет.

– Ты какая-то такая, домашняя. Безоблачная душа. Есть в этом что-то притягательное.

– Да, спасибо.

– И говоришь мало.

– Сейчас и правда не знаю, что сказать.

– Вот что. Если хочешь, чтобы я ушел, просто скажи. Ты небось слышала другое, но я никому не навязываюсь.

Щеки у Жаклин вспыхнули, шея горела. От кожи Лайона Боумена исходил незнакомый запах: и едкий, и обжигающий, одновременно отталкивающий и неодолимый. Она слегка сдвинула ноги вместе, но от этого лишь сильнее почувствовала желание. Уже влажная. Она взяла его руку. В голове пронеслось: «Ладно, пускай, но лучше пусть помолчит, а то ничего не получится».

Она повернулась к нему, запустила руку под рубашку. Его кожа была вся наэлектризована, вновь и отталкивала, и манила.

– Магнетизм, – прошептала она.

– Что? – Головой он уткнулся ей в темя, стягивая ночную рубашку.

– Магнетизм – не только память, но и секс.

Он рассмеялся. А она уже была перед ним во всей наготе.

– Прекрасно. – Он изучал ее тело. – С генами тебе повезло. Упругие мышцы. Просто красота.

Не отрывая от нее взгляда, он встал и разделся сам. Жаклин отвела взгляд. Губы его рдели, но куда сильнее рдел выразитель его эрекции. Она закрыла глаза.

Он не торопился, все делал уверенно. Еще раз деловито восхитился ее упругостью.

– Это, конечно, у тебя не в первый раз? В твоем возрасте.

– Мне двадцать девять – нет, не первый раз. Выключите свет.

– Женщины в таких случаях предпочитают темноту, – заметил Лайон Боумен. – Вон и ты, скотофобочка моя смуглая.

Ничего более ласкового он пока не произнес. Зато искренне, отметила Жаклин.

Он припал к ней в порыве напряженного желания. Весь мир для нее сосредоточился на кончике его пальца, касающегося клитора: она изгибалась, задыхалась, и дело шло к тому, чем надлежало кончиться, все уже приближалось к полагающемуся окончанию. Но тут он спросил:

– Ты ведь таблетку приняла? Сегодня все принимают.

– Нет, – едва смогла произнести она.

– Вот же! Что же ты не сказала? А я – уже? Успел?

Он быстро вышел из нее, она дрожала: тело, раскрытое ласке, ныло. Она услышала и почувствовала, как он роется в карманах. Взял? Не взял?

Звук вскрываемой упаковки. Скрип резины.

– Предупредила бы. Теперь таблетка не нужна.

Жаклин не отвечала. Тело ждало лишь, чтобы он закончил начатое.

– Не очень я к этой штуке привык, – произнес он тоном знатока. – Ну, где мы остановились? Ага, здесь… Вот так…

Взять прежний ритм получилось не сразу. Но вот – ее оргазм, затем его, и Жаклин отдала ему должное: все получилось как надо.

Кончая, он то ли прокричал, то ли прорычал: «Умница! Ты моя умница».

Довольный наездник похваливает свою кобылу.

Эти слова врезались ей в память.

Группа «нематанов» собиралась раз в две недели изучать математику. Это было одно из нововведений Вейннобела, и он сам регулярно на эти занятия заглядывал. «Нематанами» между собой называли ученых нематематических специальностей, изучавших математику. Группа собиралась в Башне Математики (куб, на кубе – цилиндр, а на нем – пирамида), а после занятий частенько заглядывала в паб. Нововведение же заключалась в том, чтобы создать нечто вроде клуба, в котором можно было бы обсуждать и решать математические задачи, с которыми сталкивались люди, от точных наук далекие. Там всегда присутствовал Маркус Поттер, иногда с ним был Джейкоб Скроуп, профессор кафедры вычислительной техники, а в последнее время – Джон Оттокар, который писал программы, неспешно перегоняемые громоздкими вычислительными машинами.

И Жаклин, и Лук Люсгор-Павлинс полагались на Маркуса и Джона Оттокара в том, что касалось обработки чисел и уравнений: в случае Жаклин речь шла о пиках потенциала действия, в случае Лука – о сложных и изящных моделях переменных в генетических характеристиках популяции. Лук Люсгор-Павлинс в математике разбирался, пусть и не на уровне специалистов. Ему нравилось излагать свои идеи Маркусу за кружкой эля и наблюдать, как длинные бледные пальцы набрасывают схемы, соединяя их паутиной и отображая его собственные догадки. У Жаклин математика хромала. Маркусу пришлось наскоро поднатаскать ее по части дифференциальных уравнений. Джон Оттокар же учил ее писать собственные программы на языке Фортран. Много позже, когда экраны компьютеров уже будут мерцать на столе каждого студента, те героические годы гигантских гудящих машин, напичканных транзисторами, выдающих груды распечаток и питающихся перфокартами, вспоминались с трудом. Чтобы произвести необходимые расчеты, и Луку, и Жаклин приходилось часами, а то и днями ждать своей очереди: причем все это время могло быть потрачено впустую, если в программировании, в записи данных, в постановке задачи была допущена хотя бы одна ошибка.

Другим постоянным посетителем группы «нематанов» был Винсент Ходжкисс, философ, писавший работу о неприязни Людвига Витгенштейна к математической логике. Ходжкисс был молчалив, внешность его плохо задерживалась в памяти – как будто он был недовоплощенным, этаким «духом в машине» Гилберта Райла[48]. Конечно же невысокого роста, конечно же лысоватый, оставшиеся волосы неопределенного цвета при этом беспорядочно разметаны. Иногда он носил очки, иногда нет. Голос же был неожиданно сочным, с оксфордским выговором. Он любил сидеть под окном, спиной к стене, так что лицо было в тени. Постоянно наблюдал.

Жаклин не могла забыть разозлившее ее слово Лайона Боумена: «Умница». Вновь и вновь звучало оно у нее в голове: «Умница». Ей двадцать девять, что она, девочка, что ли, чтобы о ней так говорить? Она женщина и вот-вот перейдет в разряд позднородящих. Боумен пробудил в ней злобный аппетит к сексу, а она-то думала, что все скоро забудется. Он судил ее: не знает о контрацептивах, живет одна, только работает. А в лаборатории смотрел так, будто все зависит исключительно от его желания…

Она пришла в группу «нематанов», как мысленно выразился Винсент Ходжкисс, «под знаменем сдержанной осторожности»: аккуратный макияж, новый пиджак из замши шоколадного цвета и новый золотистый джемпер. Одно время Ходжкисса втайне забавляла динамика притяжения и отталкивания между Маркусом, Луком и Жаклин. Когда Жаклин приближалась к Маркусу, тот съеживался. Если она отворачивалась, он обращался к ней со своими соображениями, как будто именно она должна их понять. Непринужденность друзей детства, но за ней – тревога. Он наблюдал и за Луком, который тоже смотрел на Жаклин собственническим и одновременно удрученным взглядом. Интересно было наблюдать, как новая – тускло, но горящая изнутри – Жаклин посмотрела на Маркуса, чуть пожала плечами и села рядом с Луком. С ним она оживленно беседовала о своих исследованиях, о научении слизней и улиток отвращению. И датчанин светился, словно дом, в окнах которого горят лампы. Так просто, подумал Винсент Ходжкисс, до поры до времени. Интересно почему? Он и не чаял узнать почему, а интерес его был смиренным интересом ученого. Господи, какие же дураки эти смертные! Так он любил думать, причисляя себя к бесплотно-бессмертным наблюдателям.

Про свои заботы он не забывал. Наблюдал же, чтобы отвлечься. В тот вечер Джейкоб Скроуп рассказывал о новой программе фиксации произвольных стимулов, о новых мерах предосторожности, которые гарантировали бы, что «случайность», регистрируемая его компьютером, действительно случайна. Ходжкисс наблюдал, как Жаклин, повернув голову, заглядывала в блокнот Лука так, что кончик его носа оказался у нее в волосах. Это уж точно не случайность. Он посмотрел на Маркуса: тот хмурился. Разгадать его труднее. При этом Ходжкиссу нравилось, как работает ум Маркуса: ясность, точность формулировок, независимость. Правда, он не знал, чего Маркус хочет. А ведь он гордился тем, что умеет понимать, чего люди хотят. Худое лицо Маркуса наконец приобрело четкие очертания: клювообразный нос, на котором, словно два окна, держались большие очки, и заметные лишь при определенном свете, чуть-чуть встревоженные глаза.

Лук Люсгор-Павлинс гораздо быстрее, чем наблюдательный Ходжкисс, заметил волнение Жаклин и ее нарочитую попытку быть к нему ближе. Кто-то, понял он, огорчил ее. Бросил короткий взгляд на Маркуса: он уж точно ни при чем. Под столом он коснулся ее руки. Она не отдернула руку, а придвинула ближе. Жест, говорящий о решимости. Можно и не ответить. Он тихонечко положил свою руку на ее. Она дрогнула, затем сжала его руку.

В тот день он вызвался подвезти ее до дому. В машине Лук думал, как сказать «Я люблю тебя», думал о том, как ее обнять, и произнес:

– У тебя неприятности?

– Так заметно?

– Жаклин, я не олух. И я тебя люблю. Ты же знаешь.

– Я запуталась. Не понимаю, куда двигаюсь.

Она яростно замотала головой, схватила его за руку – очень решительно, – и по щекам сбежало несколько слезинок.

– Я всегда жила так осмотрительно, ни в чем вперед не забегала, занималась своим делом, делала то, что, по-моему, надо, но вдруг… вдруг поняла, что я уже немолода, но так и не взглянула на свою жизнь со стороны.

– Немолода – это ты слишком.

– Но я и не девочка.

– Разумеется, мне ли не знать.

– Лук, я, похоже, сошла с ума. Надо было тебя слушать. Что я с собой сделала? Я хочу жить как… как другие… жить, а не только думать.

– Пока звучит туманно.

– Знаю, в том-то и беда. Какая-то цель, пусть и туманная, у меня была…

– А мне казалось, что ты неосознанно идешь к цели совсем не туманной.

– Нет-нет, это так, общие представления. А сейчас я хочу жить. Я хочу… хочу… – Она затряслась от рыданий, руки обвились вокруг его шеи. – Теперь еще и тебя вмешиваю.

– Все в порядке.

Впрочем, правда ли? Он прижал ее к себе так, что она уткнулась носом ему в воротник; поглаживал ее, будто успокаивал взволнованное животное; и она перестала рыдать и метаться и сидела, прижавшись к нему и проникаясь его спокойствием.

– Можем, конечно, попробовать… – произнесла она.

– Как-то ты нерешительно.

– Нет, я решилась. Просто… запуталась я, и чем дальше, тем больше. Никакой нерешительности. Хочу попробовать.

Лук Люсгор-Павлинс недавно купил небольшой каменный дом на полпути к Гэш-Феллу, на склоне холма, с которого открывался вид на деревню Фенгбек. Место называлось Лодерби. Выше были болота, а по соседству – долина Гунгингап, где популяция улиток из Дан-Вейл-Холла укрылась на зиму между камнями старого вала. Ганнер Нигби оправлялся от ран в другом месте, а Люси Нигби, насколько Луку было известно, все еще находилась в лечебнице «Седар маунт». Дан-Вейл-Холл, как и улитки, стоял закупоренный и холодный. Дети жили у знакомой школьной учительницы.

Лук задумывал свой дом как пристанище одиночки, полевую станцию, форпост. У него, как и у других преподавателей, имелось жилье в самом Лонг-Ройстоне – с маленькой спальней, кабинетом и ванной комнатой (по образцу преподавательских обителей Оксфорда и Кембриджа). Там ему было уютно: цветастое финское покрывало, изображение улитки Матисса на стене и телевизор. В Лодерби он жил аскетом: ошкуренные столы из сосны, старая каменная раковина в ванной, узкая кровать и никаких занавесок. Он любил свет и солнца, и луны. Ни соседи же, ни прохожие происходящего внутри видеть не могли.

В доме была большая гостиная, кухня с низким потолком, две маленькие спальни, простая ванная комната и терраса, выходящая на склон, облицованная и мощенная крупными камнями. Стены были толстые, а окна маленькие, глубоко утопленные в каменных полостях снаружи и внутри. Везде простая побелка. Здесь же, на террасе, стояли рундуки и скамейки, а на них ящики и контейнеры с образцами для исследований.

Фенгбек – крошечная деревушка: горстка серых домиков, сгрудившихся вокруг моста через вытекающую из болот стремительную речушку. Можно ее перейти и по булыжникам, но их часто затапливает. В магазинчике – без отделения почты – продавали хлеб, молоко, уэнслидейлский сыр ломтями и свежие овощи с окрестных ферм. А еще мятные батончики, носки из промасленной шерсти и полироль для кожи. Жилище Лука и деревню разделял лес, который постепенно уступал пространство каменистым равнинам. Он решил пригласить Жаклин на выходные. И он, и она люди разумные и откровенные, и оба с неловкостью сознавали, что внезапное решение Жаклин вновь завести разговор об их отношениях принято не сгоряча. Слишком хорошо они знают друг друга, подумал Лук, при такой близости трепать друг другу нервы, «выяснять отношения» ни к чему. Давние знакомые, они плохо подходили на роль влюбленной парочки.

Так или иначе, он решил сделать ей сюрприз. Подъехав к своему жилищу, Лук оглядел его и счел неприветливым, невыразительным. И вот, как птичка-шалашник – такая аналогия его позабавила, – он принялся его украшать. Решил начать, как водится, с цветов: зашел в цветочный магазин в Калверли, где приглядел несколько скабрезных бегоний, несколько предрождественских пуансеттий, а также экзотическую камелию, от которой все-таки решил отказаться. Ему также приглянулись китайские искусственные анемоны из шелка, которые он все же купил, – ярко-малиновые, темно-лиловые и белые, – решив оставить про запас. Также купил несколько тарелок и блюдец из синего стекла и несколько кружек из зеленого. Он завалил заднее сиденье машины диковинными предметами из своей коллекции перьев, раковин и камней: все равно он всегда собирался отвезти их домой. Купил обычную белую посуду и посуду из матовой стали. Еще несколько керосиновых ламп и, после долгих раздумий, ярко-огненные простыни, два одеяла бутылочного цвета и лоскутное покрывало цвета пламени с индийскими огурцами. Несколько пузырьков – старомодные, из-под лекарств, синие, зеленые, коричневые – из местной лавки старьевщика: их он вымыл и натер до блеска полотенцем. Также несколько бутылок вина, баранью ногу, цельнозерновой хлеб, фасоль, картофель для запекания. В лавке старьевщика, в самом дальнем пыльном углу, он приметил высокую черную, покрытую лаком вазу – вероятно, китайскую, – а из нее торчали павлиньи перья.

Его необычная фамилия ему нравилась: своенравная английская прабабка – уроженка Йоркшира – поставила условием своего переезда в Копенгаген добавление своей фамилии к фамилии мужа. Люсгор-Павлинсы были люди крайне религиозные, последователи Грундтвига[49], протестанты и реформаторы системы образования. Ему вспомнился детский восторг, когда он узнал, что вторая часть его фамилии – это påfogl, великолепная, неземная птица.

Теперь же первое, что приходило Луку на ум в связи с фамилией, был глаз – экзотический, незрячий, сияющий, с крыла одноименной бабочки. О птице он думал реже – той самой, что медленно вздымает трепещущим скрипучим веером причудливые, сияющие, искрящиеся, шанжановые глаза своего тяжелого шлейфа. Но ему вдруг захотелось забрать линялые перья из пыльной лавки. И он их купил. Взбираясь к себе по склону, он аккуратно расправлял пальцами рельефную поверхность перьев, чтобы глаза снова засияли зеленым, голубым и золотым, всей своей необычайной пестротой.

Эта возня его забавляла, и в то же время он становился все более ею одержим. Разложил трофеи аккуратными кучками на подоконниках и скамейках. Раковины – Cepaea hortensis, Cepaea nemoralis, несколько крошечных плоских ракушек, несколько гигантских белых Helix pomatia. Любопытная коллекция Vertigo. Шелковые анемоны на комоде в банке из-под варенья. Пустые лекарственные пузырьки на тщательно вымытой полке в ванной, где он когда-то повесил новое зеркало в раме из беленого дерева. Груды прибрежной гальки, ряды древних камней, которые лежали рядом друг с другом, словно причудливые живые комья или слоны, привезенные из бывших колоний. Несколько сухих листьев папоротника. Три черепа – лисы, барсука, землеройки.

Он выставил керосиновые лампы: большие, с колбами-дымоходами, и маленькие лампы-горелки со стеклянными носиками и тяжелыми основаниями. Густой золотистый свет последних падал на все подряд: на морщинистый шелковый блеск перьев, на камни и лак раковины, на волнистое стекло и белую кость. В саду – на небольшом участке за домом, защищенном от непогоды высокой стеной, где росли яблоня, крыжовник, малина с ежевикой, а также располагалась клумба и небольшой огород с травами, – он обнаружил целую грядку лунника, по-датски – Judaspenge. Многолетний лунник, Lunaria rediviva, благоухал. Он сбежал сюда из сада. Мембрана внутри семенных коробочек, отполированная и оголенная, напоминала пергамент или раковину «морское ушко». Пришлось потрудиться, чтобы удалить семена и сделать палочки, увенчанные хрупкими просвечивающими окошками. Французы зовут их monnaie des papes. Ими он разбавил павлиньи перья в черной лаковой вазе. Глаза и окна-монокли вместе смотрятся красиво. Вазу он поставил на площадке, где поворачивала лестница, ведущая в спальню. Чуть выше, на каменной полке, он поставил маленькую керосиновую лампу.

Жаклин машину не водила. В пятницу вечером Лук встретил ее на автобусной остановке. В машине она держалась напряженно. На ней была новая коричневая куртка, руки скрещены на коленях, смотрела все время в окно, на темный лес, ночное небо над длинным краем болота. Дул холодный ветер, шелестели деревья. Ухнула сова. Заговорили о совах, но разговор прервался так же неожиданно, как и начался. Впереди показались темно-золотистые, освещенные окна дома.

«Через порог нести на руках не буду» – так сказал он, но, когда они вошли в дом, взял ее за руку и держал, пока она осматривалась, любуясь светом ламп. Он усадил ее за стол в кресло с высокой спинкой, а сам занялся последними кулинарными делами. Она сидела тихо, наблюдала. Как и всегда, он подумал, что она выглядит очень правильно. Надела все коричневое. Золотисто-бурая водолазка под шоколадной замшевой курткой. Прямая юбка бледно-арахисового оттенка – во время полевых работ всегда была только в брюках – и теплые темно-коричневые колготки крупной вязки. На ее длинные ноги нельзя было не посматривать. Волосы в мягком свете блестели смоляной патокой и каштанами. Нежно блестели. Он надел фартук, напевая что-то под нос. Темные глаза следили за ним, а голова была склонена набок, как у бдительной птицы.

На столе лежали плетеные финские салфетки, голубые и зеленые, стояли новые стаканы из пузырчатого стекла цвета морской волны. На столе – свечи и бутылка кларета. На Луке был фартук в синюю и белую полоску. Он орудовал щипцами, вертелами и поварешками: печеный картофель был насажен на металлические треножники, баранья нога шипела и брызгалась. Он переложил ее на сервировочное блюдо. Подливка багровыми струйками стекала по блестящему жиру в том месте, где он воткнул вилку. Слил остатки и принялся соскребать пригоревшие кусочки в водоворот вина, кипятить, помешивать. В воздухе витал теплый, крепкий запах приготовленного мяса, сдобренный нотками чеснока и розмарина. Довел до совершенства брюссельскую капусту и торжественно поставил блюда на стол. Перед восседающей на троне Жаклин предстал викинг с рыжевато-золотистой бородой, полуповар-полумясник, размахивающий ножом для нарезки. Он взмахнул лезвием, прошелся раз-другой по магнитному точилу – точить надо только с одной стороны.

– Вот уж не думала, – сказала Жаклин, – что ты это сам приготовил. Ловко.

– Я и хотел тебя удивить. – Он начал разделывать мясо. – Показать, какой я хозяйственный. И что домохозяйка мне не нужна… Привык управляться сам.

– Лук!..

– Шучу, шучу.

Лезвие врезалось в мякоть. Баранина отпадала розово-коричневыми, безупречно ровными кусками, бледная кровь пропитывала поверхность волокон.

Он взмахнул ножом:

– Кушать подано, сударыня.

Положил ломтики ей на тарелку, аккуратно друг на друга. Заметался по кухне, выставляя на стол желе из красной смородины и перечную мельницу, брюссельскую капусту, каштаны, печеный картофель в фаянсовом горшочке.

«Умница», – вспомнилось Жаклин. А тут: «Кушать подано, сударыня».

– Столько всего! Слишком много для меня, – протестовала Жаклин. – Я ем как птичка.

– А ты не забыла? – ухмыльнулся Лук. – Мы с тобой на болотах целыми днями сидели на одних бутербродах.

– Пахнет волшебно. И выглядит прелестно.

– Что ж, осталось попробовать.

Лук наконец сел. На нем был праздничный свитер из темной замасленной шерсти, фартук снять он забыл. Будто опытный режиссер, он все устроил так, что они оказались на противоположных концах стола, глядя друг на друга, как монаршая чета. Не смотреть они не могли. Жаклин задала несколько вопросов о покупке Лодерби. Такие банальности Лука, похоже, озадачили: он отвечал вежливо, кратко и рассеянно, как будто слова были не настоящие, а так, для проформы.

Затем он расспросил ее об исследованиях, и она несколько минут увлеченно рассказывала о преимуществах искусственного отучения слизней и улиток от моркови или картофеля, а также о самых действенных способах вызвать это отвращение.

Затем он спросил ее о Лайоне Боумене. Как ей с ним работается?

– Хорошо. – Опустив голову, она отреза́ла от мяса небольшие кусочки и жевала. – Проявляет интерес, – добавила она, имея в виду улиток, а когда поняла двусмысленность своих слов, было уже поздно. – Я об улитках, – пояснила она, чтобы упростить совсем не простое.

Молчание. Переключились на еду. Лук предложил добавки, но Жаклин еще и половины не съела. Или съела половину. Как посмотреть. Лук силился вспомнить, о чем они говорили, когда он чувствовал себя рядом с ней так уютно. Но не смог.

Хорошо, заметил он, что Эйхенбаум принял приглашение Вейннобела поучаствовать в летней конференции. Обязательно даст новое определение понятию «инстинкт», сообщил он Жаклин. Некоторые его работы по изучению гнездования просто прекрасны. Какие предметы примерно яйцеобразной формы и какого цвета вызывают и не вызывают реакцию гнездования у чаек, у воробьев, у домашних кур? Станут ли они высиживать алое яйцо? Насколько большим должно быть яйцо, чтобы яйцом не считаться? Ржанки, похоже, предпочитают обычным яйца побольше. Серебристые чайки узнают не яйца, а птенцов. А вот партнеров для спаривания распознают на большом расстоянии – пятьдесят ярдов и больше. Сейчас он изучает, что запускает процесс распознавания яиц и партнеров.

Позже Лук пожалел, что затронул эту, казалось бы, безобидную тему. Он подошел к Жаклин, чтобы предложить ей еще мяса с острия своей вилки из нержавеющей стали, и вдруг понял, что он – самец чайки, который стучит клювом, поднося самке рыбу. От мяса Жаклин отказалась. Ей достаточно. Еще раз все похвалила. Лук все убрал со стола, помогать не позволил. Вместо мяса появился сыр, а затем лимонные пирожные, которые он приготовил сам. Все это время они спокойно и дружелюбно беседовали о конференции Вейннобела и об разрастании антиуниверситетского лагеря.

Лука вдруг начали донимать видения: чинно расхаживающие птицы-самцы, в клюве у каждого – черви, куски плоти, извивающиеся серебристые рыбы и угри. Гузки вразвалку, вздутые зобы, лихие гребни. Покрасневшие колюшки и каракатицы, по мешковидным телам которых пробегают отблески румянца в сменяющих друг друга волнах малинового и розового, янтарного и холодно-голубого. Он увидел, как голубоногая олуша – птица, за которой он когда-то долго наблюдал, – спускается с зимнего неба, крутя единственным, что в ней примечательного, – огромными плоскими ярко-голубыми, как дно бассейна, лапками, – и предлагает своему избраннику символическую веточку для устройства гнезда на земле, где гнезда быть не могло и где, едва удерживаясь в равновесии, прямо на голых скалах лежат яйца.

Он поставил перед Жаклин блюдо с яблоками и тут же вспомнил об одном виде шалашника, который, помимо прочего, собирал перья особой, чешуйчатой райской птицы, называемой в здешних краях Королем Саксонии. Перья эти редкие – они появляются только у четырехлетних особей, – яркого светло-синего оттенка, похожи на тоненькие стебельки с квадратными флажками. Они в несколько раз длиннее самой птицы и растут у нее на голове. Самцы шалашников бьются за эти диковинки, а потом вплетают их в свои райские вертограды из веточек и папоротников. Все его движения стали казаться ему ритуальными жестами. Ему бы этим с Жаклин поделиться, вместе посмеяться, но ритуалом она уже определена как публика для его ужимок.

Яблоко не взяла. Наелась, объяснила она. Все было очень вкусно.

Он разлил красное вино – теперь перед глазами возник радетельный альбатрос. Выпить вина она согласилась, слегка наклонив голову. Немного захмелеть не мешает, рассудительно решила она. Лука что-то тревожило, она видела, но не могла понять, что именно, и тоже молчала, не желая нарушить ритуальный танец. Да, он все нарочно устроил так, чтобы постоянно двигаться – вдоль стола, по кухне. Ей хотелось, чтобы в его плане были предусмотрены и ее па. Хотелось следовать за ним. В этом же суть. Она потягивала вино, чувствуя, как ее неугомонный разум застилает мягкий туман.

С другого конца стола он казался тем самым старым добрым, бесконечно знакомым ей Луком. Когда же он, пританцовывая, что-нибудь ей подносил, окаймленное бородой лицо переходило из одного пятна света в другое, из мерцания свечей в сияние лампы. И вот когда эти яркие огни подсвечивали его лицо снизу, он казался незнакомым. Похожим на демона.

По результатам недавних исследований, вспомнила она, выяснилось, что дети, выросшие вместе в кибуцах и, казалось бы, подходящие друг для друга в качестве спутников жизни, испытывали на себе действие древнего табу инцеста, даром что родственниками не были. И супругов выбирали не из своих. А еще браки по расчету. Какие-то совсем другие страхи, надежды и волнения, наверное, переживают люди, собираясь связать жизнь с незнакомым человеком.

Свой брак она собиралась устроить на рациональных принципах. Но сказать об этом Луку тоже язык не поворачивался.

Было уже поздно.

– Пойдем наверх? – предложил Лук.

Жаклин кивнула.

– Ты просто приехала в гости на выходные, – произнес Лук. – Ты мне ничего не… не должна. Хотя я, конечно, надеюсь. Но не будем торопиться.

Жаклин кивнула.

Взяв за руку, он провел ее от кресла к лестнице. Рядом с ним, выкручивая шею, кружилась над водой гагара. Перед глазами мелькнули розовые, бордовые, светло-голубые гениталии бабуина.

На повороте лестницы она остановилась, увидев павлиньи перья и веточки, освещаемые керосиновой лампой.

Говорить не хотела, но не успела себя одернуть:

– Считается, что павлиньи перья в доме приносят несчастье.

– В смысле дурной глаз? – безмятежно отозвался Лук. – Вот уж глупые суеверия.

– Ну да, конечно.

В маленькой спаленке было холодно. В маленьком окошке – звезды и проносящиеся облака. От покрывала и ярких простыней веяло теплом. Разделись быстро и без лишних церемоний, дрожа, нырнули под одеяло. Когда они работали вместе, он представлял себе ее нагишом во всех подробностях, но теперь едва успел разглядеть ее тело. Однако он его чувствовал. Гладил ладонями: ключицы и позвонки, грудь и живот, бедра и ягодицы, незримые заросли темных волос. Она откликалась робко, трепетно. Как он этого ждал. Действовал с осторожностью, бережно. Очень бережно. От волнения не мог говорить, но целовал жилку у нее на шее, уткнулся бородой в мягкие волосы. Вдруг – непрошеное воспоминание (да еще и с нелепыми подробностями) о скрупулезных экспериментах Шимански 1913 года по изучению сложной системы взаимной стимуляции у гигантской римской улитки Helix pomatia. Венцом всего – поскольку эти существа, разумеется, гермафродиты – было взаимное обнажение роговых «стрел любви», которые затем поглощались ново-оплодотворенной парой для получения содержащегося в них кальция. Он коснулся внутренней складки влагалища Жаклин, увидел в своем воображении вздымающийся, скручивающийся покров и покачивающиеся рожки. Средневековый монах, мучимый дьявольскими видениями. Со старой подругой Жаклин он мог бы этим поделиться и изгнать демонов смехом. Но эта новая, непредсказуемая в своей отзывчивости, сдержанная женщина была чем-то совсем иным.

У Жаклин же вдруг в голове прозвучало то самое слово – «умница», и от воспоминаний она содрогнулась. Лук обнял ее, крепко прижал к себе, начал двигаться в своем ритме, шепча: «Все хорошо?» Ей пришлось отвечать выразительнее, и вскоре тон задавала уже она. Жаклин извивалась, одновременно призывая и сдерживая свой оргазм, и вот наконец дрожь – будто она едва заметно чихнула. Лук прижимал ее к себе снова и снова, гладил по всему телу. В своем воображении, милостиво освобожденном от слизи улиток и стрел Амура, он видел собственные пальцы, которые расправляли потрепанные павлиньи перья. А затем – лезвие ножа для резьбы по дереву, скользящее с одной стороны. «Родная моя…» – не без труда произнес он, а его родная уткнулась горячим, неутешным лицом ему в плечо, целовала, и он почувствовал тепло льющихся слез.

Слишком многое зависело от этой ночи ни к чему не обязывающих объятий. Лук знал, что ритмом нужно проникнуться, усвоить его, но даст ли Жаклин на это время? Им бы не выпускать друг друга из объятий, а они вежливо держались на расстоянии: за завтраком, в машине. Спросить: «Приедешь в следующие выходные?» – он сначала не решился. А когда все-таки произнес, Жаклин ответила: «Дай время подумать». Холодные слова эти прозвучали приговором.

Жаклин была в отчаянии. Что она делает! Капризно отказывается от щедрых даров, мутит воду в жизни Лука. Она пыталась как-то разумно устроить свою жизнь, но не помогали ни осмысленные, ни импульсивные решения.

Несколько последующих недель на работе у Жаклин все из рук валилось. Боумен заметил. Он подошел к ней, коснулся плеча, а затем груди и произнес:

– Все нормально? Ты как будто бледная.

– Зимняя депрессия. Не люблю, когда темно.

– Взгляд у тебя усталый. Возьми несколько дней отпуска.

– Не могу. За экспериментами нужно следить.

Месячных не было. Вот уже и во второй раз, который формально оставался все тем же первым. Она стала чаще бегать в туалет, искала знаков, каплю коричневого или красного цвета на трусиках или бумаге. Все белое и чистое. С ней такое уже бывало, и она знала, что чем сильнее ожидаешь, тем больше оттягивается. Много гуляла, а потом снова мчалась в туалет, надеясь почувствовать долгожданную боль внизу живота, покалывание. Но ничего. И на следующий день – ничего. Как дозорный на башне, который вглядывался в белоснежную равнину и ждал знаков, но не видел ни движения, ни перемен, и так день за днем.

В эту пору она иногда обедала с Луком, весело щебетала, чередуя «я» и «мы» в описаниях будущего. Образ упрямой нерешительности как будто рассеялся.

В конце концов она решила сходить в поликлинику при университете. Врач ощупала шейку матки.

– Все так, – сказала она. – Кажется, да. Надеюсь, вы рады. На всякий случай сделаем тест.

Возвратившись в Башню Эволюции, Жаклин раздобыла уйму книг по эмбриологии. Разглядывала делящиеся клетки, изогнутые цепочки, похожие на морских коньков с огромными безучастными глазами, зачатки конечностей и исчезающие хвосты, прозрачные лягушачьи пальчики и призрачные рты, вырастающие из неопределенной массы, в то время как от клетки к клетке мчатся сигналы, ускоряются процессы деления и оформления. Она почувствовала своего рода боль – воображаемую боль – в том месте, где находится узел новых клеток, пришелец, цепляющийся за самое нутро ее одинокого существа, питающийся ее кровью, ее пищей, ее ДНК. Некто. Не пропущенные месячные. Новое существо.

Теперь все будет проще. Надежды и страхи она держала при себе, но поделиться с кем-то необходимо. Надела жакет – было около восьми вечера – и пошла искать Лука Люсгора-Павлинса. Сейчас не время слишком много думать, а тем более переживать. Время действовать.

Давно она не заезжала к нему в Лонг-Ройстон просто так. Пробежав через темные лужайки и дворы, она вошла в комнатку, полную света и жизни. Он сидел за столом и что-то правил в бумагах. Она вошла и остановилась, прислонившись спиной к только что закрытой двери, одетая по-зимнему. Запахнула воротник куртки.

– Похоже, я беременна, – сказала Жаклин Луку без обиняков.

Он встал. Она вся сжалась, смотрела диковато. Он ее не коснулся.

– Я очень рад – если рада ты, – произнес он.

– Я в смятении.

У Лука же заиграло воображение. Он представил мальчика с каштановыми волосами, представил рыжеволосую девочку, их лица смешались, образовав новое лицо.

– Рад – глупое слово, нелепое, если ты…

Она не двигалась с места.

– Жаклин, ты правда хочешь…

– Да. Я… я не могу поступить иначе. Я потрясена.

– А я… я хочу, чтобы мы поженились, поженились как можно скорее. И я буду заботиться о тебе и о ребенке и буду помогать тебе с работой, ведь я знаю, ты в науке добьешься многого…

Она заплакала, плечи ее опустились, а он не мог понять, что это: радость или отчаяние.

– Ты согласна? Если да…

– Ах, да. Так будет лучше всего. Я согласна. Я хочу выйти за тебя замуж. Я хочу…

Он не дал ей договорить:

– Мне хочется прыгать и кувыркаться, распахнуть окно и кричать в ночь: «Она согласна, она согласна, у нас будет ребенок! И это будет такой ребенок!» – Он кивнул на кровать. – Садись, Жаклин. Бренди налить? Ох, Жаклин, я так хочу, чтобы ты была счастлива.

– А я хочу, чтобы был счастлив ты.

– Знаю. А вместе подарим счастье ему – или ей.

В голове у Жаклин не возникло образов ни кожи, ни волос, ни улыбки. Хлопотливые клетки. Желеобразные пальцы. Вытаращенные глаза.

Уже сидя в группе «нематанов», она сказала Маркусу:

– Кажется, я выхожу замуж за Лука.

Винсент Ходжкисс, сидящий за ними, с интересом оторвал голову от книги.

– Чудесно, – отозвался Маркус. – Все всегда надеялись, что так и будет.

– Правда?

– Ну да, все, знаешь, обсуждали.

– Обсуждали?

– Все всегда что-то обсуждают, – неопределенно ответил Маркус.

Ходжкисс подумал, что наивнее Маркуса Поттера не бывает. Ей очень хочется узнать, о чем думает именно он. А он пристойничает, выбирает общие слова, неопределенные: «все», «так». Ходжкисс через плечо взглянул на лицо Жаклин. Она встряхнулась, как собака под дождем. А после занятия, которое было посвящено компьютерному программированию, ушла вместе с Луком. Тот обнимал ее за плечи. Впервые.

– Вам что-нибудь известно о взглядах Алана Тьюринга на судьбу математической логики? – обратился Ходжкисс к Маркусу.

– Я знаю о его изобретениях. А что?

– Я сейчас занимаюсь лекциями Витгенштейна по математической логике, которые он читал в тридцать девятом году. Тьюринг на многих из них присутствовал. Между ними возникали споры. И однажды Витгенштейн отказался читать лекцию, потому что Тьюринг не пришел. Чудно́. Такие разные гении.

– Что Витгенштейн говорил?

– Продолжим за чашкой кофе.

Лук и Жаклин начали обсуждать, как все устроить. Они сидели в уютной комнатке Лука и решали, купить ли дом или снять квартиру в университетском общежитии, когда пожениться и когда сказать об этом родным Жаклин. Лук рассказал о своих. Его отец был лютеранским пастором, и Лук порвал с ним из-за своего атеизма.

– Он будет настаивать на церковном браке.

– Я раньше ходила в церковь. Потом перестала.

– Хочешь в церкви? Вряд ли я смогу себя пересилить. Даже если твердить себе, что от бессмысленных слов никакого вреда.

– Мне всегда казалось, что надо бы… что так положено… что мне хочется настоящей свадьбы… Но ведь нелепо же – при таком… – Она прикоснулась к животу.

– Значит, не в церкви. Кого-нибудь позовем? Устроим праздник или все сделаем тихо, а потом просто поставим всех перед фактом?

– Мама будет ужасно расстроена.

– Мне бы с ней познакомиться.

Брак – это связывание целой сети незнакомых, не имеющих друг к другу никакого отношения людей, которые тем не менее оказались причастны к делению и размножению клеток, его или ее.

– Посмотрим телевизор? – предложила Жаклин. – Там идет новая программа с сестрой Маркуса, Фредерикой Поттер. Последний выпуск был очень даже интересный. Мешанина из мультяшных персонажей и реальных идей. Говорили о зеркалах…

Так в жизнь Лука и Жаклин вторглись бесцеремонные насмешки Фредерики над «свободными женщинами», над пародийной кухней, гинекологическим «кухонным набором», женским междусобойчиком, откровенными разговорами о противозачаточных таблетках, абортах, мужчинах, ежемесячном ожидании капель крови на белой ткани. Жаклин то и дело саркастически посмеивалась. Лук чувствовал, что она расслабилась, а ведь во время разговора о свадьбе вся зажалась. Много смеялась – слишком много – над тем, как Джулия Корбетт с презрением отмахивалась от парящих вуалей. Лука охватила какая-то застарелая напускная благопристойность – наследие отвергнутого отца. Он смотрел на Жаклин, и ее улыбки наполняли его необъяснимой злобой к этой резвящейся и бездушной Фредерике Поттер. Ее лицо заполнило экран: подведенные глаза, якобы невинная лента в волосах, лукавая ухмылка. Его так и подмывало выключить телевизор. Дать отпор захватчику.

– Не надо, – сказала Жаклин. – Это очень остроумно. И очень свежо. Тебе не нравится?

– Нет. Злая, дешевая вульгарщина.

– Это потому, что ты мужчина, который впервые увидел, как женщины разговаривают друг с другом.

Три женщины торжественно передавали друг другу пластиковые контейнеры «таппервер».

– Просто умора, – не унималась Жаклин. – Никогда ничего подобного не видела.

– Самодовольная коза, – буркнул Лук.

– Что?

– Не нравится она мне. Не знаю почему.

– Ты в этом не одинок, – отозвалась Жаклин. – Думаю, сейчас вас уже сотни тысяч. Она задиристая. Людям нравится ее не любить. Она будет популярна.

– Каков удел, – произнес Лук, не подобрав верный тон насмешливого презрения.

Боумену о своих брачных планах Жаклин не говорила. Как-то он сообщил ей о вакансии в Эдинбурге, поинтересовавшись, не хотела бы она подать заявку. Не поднимая головы, она его поблагодарила и ответила, что подумает.

– Зажим работает?

– Да, заработал. Пришлось повозиться. Но теперь все в порядке.

– Ты упорная.

– Я вам говорила.

– Ты умничка. Продолжай.

С тестами на беременность возникли трудности. Один дал неоднозначный результат, поэтому был взят второй и отправлен на анализ. Результат второго теста пришел в университетскую поликлинику, откуда его отправили Жаклин в межведомственном конверте, который ей удалось перехватить у секретаря кафедры.

Результат положительный. Она беременна.

Жаклин почувствовала неотложное желание сходить в туалет. Болели таз и мочевой пузырь, все тело бурлило.

На трусиках появилась едва заметная бурая полоска.

А потом пошла кровь. Мелкие, терпимые струйки, и – она пригляделась – нечто похожее на желеобразный комок с нитями, вроде пробки или слизистой оболочки матки. Никаких следов крючкообразного скрюченного существа, которое некоторое время держалось, а потом отпустило ее. Еще одна струйка, еще. Она сидела в туалете и плакала. Сидела долго, плакала горько. Кровь и слезы так и лились. Ее ужасало собственное тело, которое дрожало и тряслось, ужасала мысль, что чувства – это нечто телесное, неописуемое, неуправляемое. Горе? Скорбь? Гнев? Или страх?

Вышла, сказала секретарю, что плохо себя чувствует и пойдет домой.

– Вид у вас ужасный.

Боумен, проходя мимо, взглянул на ее опухшее, покрасневшее лицо и подтвердил: вид ужасный.

– Могу я как-то помочь?

– Нет. Ну, если вы… если кто-нибудь… измерит, сколько моркови съели улитки во втором ряду, а также картофеля… Это нужно к пяти часам. Примерно.

– Я все устрою. И не плачь, милая. Все пустяки.

Жаклин направилась на самый верхний этаж Башни Эволюции, где находился кабинет Лука. Он был там со студентом, которого сразу же отпустил, увидев отчаянное лицо Жаклин.

– Входи, дорогая. Садись. Что случилось?

Она стояла спиной к двери. Ногти впивались в сжатые ладони. Глаза за очками зажмурены, ее вид не сулил ничего хорошего.

– Я пришла сказать. Все было ошибкой. Ничего нет. Я не была… Я не беременна. По крайней мере, больше не беременна, если и была.

– Да ты присядь. Ну и что? Мы все равно сможем пожениться и…

– Нет. Я пришла сказать, что не могу. Я не хочу замуж. Не могу. Я хотела бы хотеть замуж, но не хочу. Все ошибка.

По ее лицу текли слезы. Губы дрожали.

– Ты расстроена. Подожди, успокойся…

Он попытался обнять ее за напряженные, сгорбленные плечи. Она резко вывернулась, оттолкнула его:

– Нет, нет. Мы всегда понимали друг друга. Ты знаешь, что я говорю серьезно. Я знаю, чего хочу, и ты тоже знаешь.

– Но почему?

– Какая разница почему? Ведь я знаю. Знаю – и все.

Он снова попытался прикоснуться к ней, но она резко повернулась и побежала по коридору, к лифту. Кровь горячая, липкая. Она вернулась домой и легла в постель.