Тед Хьюз был, пожалуй, одним из величайших английских поэтов. Он родился в Йоркшире в 1930 году и в двадцать семь лет опубликовал свой первый сборник стихов, «Ястреб под дождем», получивший одобрение критики. Так началась его литературная карьера, увенчанная славой, не меркнущей и сегодня. Последней его книгой стал потрясающе драматический сборник стихов «Письма ко дню рождения», являющий собой откровенное и мощное повествование о его отношениях с женой, поэтессой Сильвией Плат, покончившей с собой в 1963 году. В 1986 году, через двадцать три года после смерти Плат, Хьюз написал нижеследующее письмо их двадцатичетырехлетнему сыну Николасу и дал ему прекрасный совет: беречь свое «детское я», чтобы чувствовать жизнь во всей полноте. Тем не менее в 2009 году, уже после смерти отца, Николас покончил с собой. Ему было сорок семь лет.

Тед Хьюз – Николасу Хьюзу

1986 г.

Дорогой Ник,

надеюсь, ситуация выправляется. Мне приходило на ум прошлым летом, что тобой владеет странного рода напряжение. Полагаю, тебе, как и многим другим, суждено прожить жизнь, дрейфуя между лютой близостью, таящей в себе западню, и внезапными побегами в бескрайнюю свободу, когда весь мир словно раскинулся перед тобой, только руку протяни. Как с этим быть – загадка. Разгадка приходит с возрастом, когда ты достигаешь точки, где уже столько всего испытал, что можешь так или иначе жертвовать определенными вещами с большей легкостью, и у тебя более терпимое отношение к таким вещам, как жажда обладания (твоя собственная) и более высокий болевой порог. Я приехал в Америку в 27 и прожил там три года, словно в шерстяном носке – я жил с твоей мамой. Мы почти не заводили друзей, близких во всяком случае, и никто из нас не делал того, чего бы другой не хотел бы всем сердцем. (А стало быть, Николас, знакомство с любой особью женского пола между 17 и 39 исключалось. Твоя мама изгнала всех своих старых друзей и подруг, чтобы никто из них (предположительно) не положил на меня глаз. И если она видела, что я разговариваю со студенткой, я оказывался на скамье подсудимых. Это было глупо с ее стороны и с моей, что я позволил ей думать, будто ее законы разумны. Но большинство людей одинаковы. Я был вполне счастлив так жить, несколько лет.) Поскольку единственное, чего нам обоим хотелось, это писать, наши жизни испарялись на чистых страницах. Три мои года в Америке испарились, словно сон Рипа Ван Винкля. Почему я тогда не исследовал Америку? Я хотел. Я понимал, что вот она. Через десять лет мы могли бы сделать это, поскольку к тому времени мы бы, возможно, усвоили, что человек не может жить внутри магического круга другого как зачарованный пленник.

Так что используй эту ситуацию, чтобы оглядеться и вдохнуть воздух фантастической страны[33], пока еще есть возможность. Эти слова о чувствах одни из самых любопытных и интересных, что ты иногда говорил, когда был совсем маленьким, в определенных обстоятельствах. Николас, разве ты не знаешь этого первого и наиважнейшего факта: каждый из нас – и все это ежесекундно, болезненно сознают – остается ребенком. Этому примату не дано преодолеть возрастную планку порядка восьми лет, кроме как в одном особом отношении, которое я попробую объяснить. Когда я приехал на озеро Виктория, мне стало вполне очевидно, что в каких-то важнейших отношениях ты гораздо более зрелая личность, чем я. И твоя самодостаточность, твоя Независимость, твоя обычная смелость в подходе к новым и для-большинства-очень-тревожным ситуациям, и твоя феноменальная способность воплощать свои планы практически до последней детали (знаю, ты, вероятно, этого не чувствуешь, но именно так это видится всем остальным, кто просто смотрит и завидует тебе) – это такая подлинная зрелость, какой не достигает и один из тысячи. Как ты знаешь. Но во многих других отношениях ты очевидно все еще ребенок – да и как иначе, ведь ты тоже человек. Просто люди об этом не говорят, поскольку это такая вещь, что большинство сознает ее только в виде общего кризиса несовпадения желаемого и действительного, или беспомощной зависимости, или бессмысленного одиночества, или ощущения недостаточно сильного эго для усмирения внутренних бурь, налетающих не пойми откуда. Но немногие сознают, что это, по сути, страдает их внутренний ребенок. Каждый пытается защитить этого уязвимого внутреннего двух-трех-четырех-пяти-шести-семи-восьмилетку и обрести навыки и способности справляться с ситуациями, несущими ему угрозу. Так что каждый вырабатывает такие доспехи вторичного я, искусственно созданную сущность, имеющую дело с внешним миром и принимающую на себя давление обстоятельств. И когда мы знакомимся с кем-то, мы обычно знакомимся с этими доспехами. И если дальше этого наше знакомство не идет, нам, как правило, приходится туго, и мы не можем «наладить контакт». Но когда ты вырабатываешь сильное интуитивное чувство в отношении ребенка за этими доспехами и обращаешься только к нему, ты понимаешь, что все люди становятся в каком-то смысле твоими детьми. Это нечто неосязаемое. Но они тоже чувствуют, когда ты так обращаешься к ним, и отвечают тебе импульсом реальной жизни, и ты улавливаешь проблеск их глубинной личности, то есть ребенка. Обычно такой ребенок – существо маленькое, болезненно изолированное, недоразвитое. Его защищают могучие доспехи, сам же он никогда не участвует в жизни, ему не дают жить и принимать решения, ему не доверяют принимать удары. И он никогда по-настоящему не живет. Вот как обстоит дело почти с каждым. И это маленькое создание сидит там, внутри доспехов, и глазеет через щели. И само по себе оно беззащитно, неспособно, неопытно. Каждый без исключения человек уязвим перед внезапным поражением этого глубинного эмоционального я. Ежесекундно человек с самой, казалось бы, могучей взрослой внешностью бережно держит целый мир своего детства, словно стакан воды, боясь расплескать его. И этот ребенок в действительности и есть единственно подлинное в людях. Это их человечность, их подлинная индивидуальность, та, что не в силах понять, зачем она рождена, и знает, что ей придется встретить смерть один на один, сколько бы ни было вокруг людей. Она несет в себе все жизненные качества. Это центр всей мыслимой магии и откровений. Все, что исходит не из этого центра, не имеет ценности, разве только как инструмент для этого создания, чтобы оно могло применить его к своей пользе и наделить смыслом. Такие вот дела. И ощущение своей самости в этом маленьком создании, в его сердцевине, остается неизменным на протяжении всей жизни. Но поскольку в районе восьмилетнего возраста искусственное, вторичное я берет на себя управление жизнью и отправляет реальное, уязвимое, сверхчувствительное, страдающее я обратно в ясли, ему не хватает опыта, этому внутреннему узнику. Поэтому всякий раз, как жизнь застает человека врасплох и искусственное, гибкое я внезапно пасует, не в силах отразить вторжение грубой реальности, наше внутреннее я оказывается на передовой – неподготовленное, со всеми своими детскими страхами. Однако оно рвется в бой. Ему хочется почувствовать себя живым, даже перед лицом неминуемого поражения, смятения и боли. И тогда оно обращается к своим ресурсам – не к искусственным инструментам, взятым извне, но к реальным внутренним ресурсам, реальной биологической способности справляться с трудностями, извлекать пользу из ситуации и радоваться. В этом парадокс: единственно когда большинство людей чувствуют себя живыми – это когда они страдают, когда с них срывают привычные, надежные доспехи, и в мир является нагое дитя. Вот почему самые тяжкие испытания запоминаются лучше всего. Но, когда это дитя запрятывают под гибкий защитный панцирь, оно становится ходячим мертвецом, монстром. Так что, когда ты замечаешь, что уже несколько недель не чувствуешь этого ужасного борения своего детского я – оно борется, чтобы преодолеть свою несостоятельность, недееспособность, – знай, что ты несколько недель живешь без новых испытаний и внутреннего роста, а значит, теряешь связь с собой. Единственное, что здесь служит показателем, это насколько люди вкладывают душу, насколько пренебрегают страхом, что им сделают больно, застанут врасплох или унизят. И единственное, о чем сожалеют люди, это что жили недостаточно смело, что вкладывали мало души, не любили в полную силу. Ничто другое на самом деле не имеет значения. Была такая присказка о благородных душах в старых ирландских поэмах: он давал своего сокола всякому, кто ни попросит, однако же любил его больше, чем теперь невесту любят перед свадьбой. Он по собаке плакал горше, чем теперь плачут по отцу.

Вот так мы измеряем свое подлинное уважение к людям – силой чувств, что они пробуждают в нас, жизненной энергией, что они могут пропускать через себя на пределе сил – и наслаждаться жизнью. Конец проповеди. Как говорит Будда: живи как могучая река. И, как говорили древние греки: живи так, словно бы все твои предки заново жили в тебе.