14 июля 1921 года двум италоамериканцам – Фердинандо Николе Сакко, закройщику обувной фабрики, и его приятелю, чернорабочему анархисту Бартоломео Ванцетти – предъявили обвинение в убийстве двух человек в ходе вооруженного ограбления. Их фактическая вина так и не была доказана, а сами они отрицали обвинение до самого конца. Когда Сакко арестовали, его сыну, Данте, было семь лет, и во время свиданий они играли в мяч, перебрасывая его друг другу через стену тюрьмы. Ни апелляции, ни голодовки не смогли спасти Сакко, и в августе 1927 года, через пять дней после того, как он написал нижеследующее письмо, он и Ванцетти были казнены на электрическом стуле. Пятьдесят лет спустя губернатор штата Массачусетс, Майкл С. Дукакис, заключил, что эти двое оказались жертвами судебного произвола, и объявил 23 августа Днем памяти Николы Сакко и Бартоломео Ванцетти.

Никола Сакко – Данте Сакко

18 августа 1927 г.

18 августа 1927 года.

ДОРОГОЙ МОЙ СЫН И КОМПАНЬОН!

С того дня, как я последний раз видел тебя, я думал написать тебе письмо, но моя долгая голодовка и мысль, что я не сумею высказать, что хочу, заставляли меня тянуть все это время.

На днях я завершил голодовку и сразу подумал о тебе, чтобы написать тебе, но понял, что сил у меня маловато и за один раз письмо не закончу. Все равно я хочу успеть до того, как нас опять переведут в дом смертников, потому что убежден, что, как только суд откажет нам в пересмотре дела, нас переведут туда. И между пятницей и понедельником, если ничего не случится, нас казнят на электрическом стуле сразу после полуночи 22-го августа. Так что, вот он я, с тобой, с любовью и открытым сердцем, такой же, как всегда и вчера.

Никогда не думал, что нашу нераздельную жизнь могут разделить, но при мысли о семи скорбных годах кажется, это скоро случится, но ведь смятение и сердечная близость остаются прежними. Это осталось, как было. Больше. Скажу, что наша неизъяснимая близость взаимна и сегодня, конечно, больше, чем когда-либо. Это не просто большое дело, но великое, потому что ты видишь настоящую братскую любовь, не только в радости, но также и больше в борьбе и страдании. Запомни это, Данте. Мы продемонстрировали это и, оставив скромность, мы этим гордимся.

Исстрадались мы на этом долгом Крестном пути. Мы протестуем сегодня, как протестовали вчера. Мы всегда протестуем за нашу свободу.

Если я на днях закончил голодовку, это потому, что во мне уже не было признаков жизни. Потому что вчера я протестовал голодовкой, как сегодня протестую за жизнь, а не за смерть.

Я пошел на жертву, потому что хотел вернуться в объятия твоей младшей сестренки Инес, и мамы, и всех любимых друзей и товарищей жизни, а не смерти. Так что, сын, сегодня жизнь начинает возрождаться тихим ходом, но пока в малых пределах и всегда с печалью и видениями смерти.

Ну, мальчик мой дорогой, после того, как твоя мама столько со мной говорила и я мечтал о тебе днями и ночами, какая радость была увидеть тебя наконец. Говорить с тобой, как мы говорили в дни – в те дни. Многое я сказал тебе в ту встречу, а хотел сказать еще больше, но я понял, что ты останешься тем же нежным мальчиком, верным маме, которая так сильно тебя любит, и мне не хотелось продолжать терзать твои чувства, потому что я уверен, что ты и дальше будешь тем же мальчиком и запомнишь, что я тебе сказал. Я это понял и то, что я сейчас скажу тебе, заденет твои чувства, но не плачь, Данте, потому что много слез было пролито впустую, вот и мама твоя семь лет льет слезы попусту. Так что, сын, вместо того чтобы плакать, будь сильным, чтобы ты мог успокоить маму, а когда захочешь отвлечь маму от бездушного уныния, я тебе расскажу, как я делал. Надо взять ее на долгую прогулку по тихой природе, собирая там и сям полевые цветы и отдыхая в тени деревьев, меж гармонией бурливого ручья и мягкой безмятежностью матери-природы, и я уверен, что ей это очень понравится, и ты несомненно будешь счастлив за нее. Но всегда помни, Данте, в пылу счастья не трать все только на себя, но спустись всего на шаг, отойди в сторонку и помоги слабым, молящим о помощи, помоги угнетенному и жертве, потому что это твои лучшие друзья; они товарищи, которые сражаются и падают, как сражались и пали вчера твой отец и Бартоло во имя обретения радости свободы для всех и бедных рабочих. В этой борьбе жизни ты найдешь больше любви и будешь любим.

Я уверен в этом после того, что твоя мама рассказала мне о том, что ты говорил за эти последние ужасные дни, когда я лежал в неправосудном доме смертников – этот пересказ принес мне счастье, потому что показал: ты будешь возлюбленный мальчик, о котором я всегда мечтал.

Посему, что бы завтра ни случилось, никто не знает, но если нас убьют, ты должен не забывать смотреть на своих друзей и товарищей с уступчивой улыбкой благодарности, как ты смотришь на своих любимых, потому что они тебя любят, как любят каждого из павших угнетаемых товарищей. Говорю тебе, твой отец, в этом вся твоя жизнь, твой отец, который любил тебя и видел их, и знает их благородную веру (какая есть во мне) их высшее самопожертвование, какое они до сих пор совершают за нашу свободу, ибо я сражался с ними, и они те, кто все еще дает нам последнюю надежду, что сегодня они все еще могут спасти нас от казни, это борьба и сражение между богатыми и бедными за безопасность и свободу, сын, которую ты поймешь в будущем своих грядущих лет, этого смятения и борьбы смерти жизни.

Много же я думал о тебе, лежа в доме смертников – пение, добрые, нежные детские голоса с площадки, где была вся жизнь и радость свободы – всего в шаге от стены, за которой погребена агония трех погребенных душ. Это так часто напоминало мне о тебе и твоей сестренке Инес, и каждый миг мне хотелось видеть вас. Но мне так лучше, что ты не приходил в дом смертников и не видел ужасного зрелища троих лежащих в агонии, ожидая казни на электрическом стуле, потому что не знаю, какое воздействие это окажет в твоем юном возрасте. Но хотя, с другой стороны, если бы ты не был так чувствителен, тебе было бы очень полезно завтра, когда ты смог бы использовать это ужасное воспоминание, чтобы поведать миру позор страны за это жестокое угнетение и неправую смерть. Да, Данте, они могут распять наши тела сегодня, как и делают, но не могут уничтожить наши идеи, которые останутся для молодежи грядущего будущего.

Данте, когда я сказал «погребены три человеческих жизни», я имел в виду, что с нами здесь еще один молодой человек по имени Челестино Мадериос, которого казнят одновременно с нами. Он уже был дважды в этом ужасном доме смертников, который нужно уничтожить молотами подлинного прогресса – этот ужасный дом, который навеки будет позорить будущее граждан Массачусетса. Им нужно уничтожить этот дом и поставить фабрику или школу, чтобы учить многих из сотен бедных мальчиков сирот этого мира.

Данте, я еще раз говорю любить и быть ближайшим твоей маме и любимым в эти печальные дни, и я уверен, что с твоим храбрым сердцем и добрым нравом им будет не так безотрадно. И также не забывай любить немножко меня, ведь я так – О Сонни! думаю так много и так часто о тебе.

Лучшие отцовские приветствия всем любимым, любовь и поцелуи твоей малышке Инес и маме. Самое сердечное душевное объятие.

Твой отец и компаньон

P. S. Бартоло шлет тебе самые душевные приветствия. Надеюсь, мама поможет тебе понять это письмо, потому что я мог бы написать гораздо лучше и более просто, если бы чувствовал себя хорошо. Но я так ослаб.