Кора Баззел Миллей обладала стальным характером – она развелась с безответственным мужем и сама воспитала троих дочерей так, как считала нужным. Именно Кора побудила Эдну, которую в семье называли Винсент, вынести свои стихотворения на открытый конкурс, с чего и началась ее литературная карьера. Она неизменно поддерживала Эдну во всех перипетиях ее жизни, и в ответ получила от поэтессы страстную любовь и верность.

Это письмо было отправлено из Парижа, где Эдна жила и работала в журнале «Ярмарка тщеславия» под псевдонимом Нэнси Бойд. Впоследствии ее мать переехала жить к ней.

Кора умерла от инсульта в возрасте 68 лет, оставив недописанной биографию своих талантливых дочерей – все три добились успеха на поприще искусств. Она похоронена в имении Эдны в штате Нью-Йорк – вместе с самой Эдной и одной из ее сестер, Нормой.

Эдна Сент-Винсент Миллей – к Коре Миллей

15 июня 1921 г.

Отель де Интенданс

рю Университэ, 50 Париж

[15 июня 1921 г.]

Моя дорогая,

в последнее время я усердно работаю, и дала знать Крауниншилду, чтобы тот выслал Кэтлин чек на сто долларов; он предназначен для тебя, но я пока не знаю твоего нового адреса, и, кроме того, тебе скорее всего будет затруднительно получить по нему наличные в новом месте, да еще в таком крохотном. Задание для «Метрополитен» так еще и не закончено, но я их уже предупредила, и они отнеслись с пониманием.

Милая, я так рада за «Сельского мальчишку»[9], это такая прекрасная новость! Сможет ли дама из «Иллюстрированного обозрения» его пристроить или нет, уже не так важно, главное, что все закрутилось, радость моя, это счастье-счастье-счастье! И еще меня ужасно позабавило известие, что ты теперь на чудной своей головке носишь пучок. Не сомневаюсь, что вид у тебя премилый. У тебя такие прекрасные волнистые волосы, и такие густые. Как ты решила, что их отрастишь для этого, так и не отступилась! Я каждый день рассказываю про тебя с гордостью всем, кого встречаю. Прямо как Старый Мореход[10], которому не терпелось облегчить душу каждому встречному. Вечно хватаю кого-нибудь за пуговицу и объявляю: «Вам обязательно надо познакомиться с моей матерью». А потом убегаю. И так до тех пор, пока официанты не начинают закрывать кафе. Мама, я тебя так люблю.

Уже почти полгода прошло с тех пор, как мы в последний раз виделись. Так долго. Знаешь, мама, все или почти все любят своих матерей, но я ни разу, мне кажется, не встречала никого, кто любил бы свою мать так, как я люблю тебя. Вряд ли найдется еще кто-нибудь, кто делал бы в жизни так много и делал все это так прекрасно, как ты. Как раз вчера я объясняла кому-то, что стала поэтом исключительно потому, что ты меня к этому подготовила, что ты увидела меня поэтом, когда все еще только начиналось. Ты воспитала меня в лучших поэтических традициях, ты поддерживала все, за что я бралась. Не припомню ни одного дня, когда ты не выказывала интереса к тому, над чем я работала, или же велела мне заняться чем-нибудь еще. Многим родителям «особенных» детей есть в чем себя упрекнуть. Но только не тебе, моя Великая Душа.

Надеюсь, ты соберешься мне сразу же ответить. Не могу даже описать, как важны для меня здесь письма от всех вас троих. Какой бы интересной и напряженной ни была работа, какой бы красивой и счастливой я себя ни ощущала, сердцем я все равно дома – а дом для меня там, где ты, моя милая мама.

Если бы я время от времени не вставляла в это письмо слово «мама», кто-нибудь мог бы принять его за послание возлюбленной. И был бы прав.

Жаль, что у Нормы не получилось с Лондоном. Бедная девочка. Она так мечтала перебраться через океан и встретиться со мной, а Лондон от Парижа всего в семи часах. Не то чтобы мне самой не хотелось ее видеть, я просто думаю о том, как это ощущается с ее стороны.

Алан Макдугал[11] здесь вполне освоился. Ведет колонку в парижском издании «Чикаго Трибьюн» в манере Ф. П. А.[12], и читатели приняли ее с энтузиазмом. От Харрисона Дауда[13] я недавно получила письмо, у него тоже все в порядке – он в Берлине, играет на фортепиано в каком-то джаз-оркестре, что у него всегда выходило превосходно.

Милая моя, так ужасно жаль, что к твоему дню рождения у тебя не было от меня весточки. Я и не заметила, как подошло десятое число; отправлять письмо было уже поздно, а телеграмму я послать не могла – потому что не знаю твоего адреса! Милая, если ты ожидала телеграммы и огорчилась, я просто не знаю, что сделаю. Прошу, ответь, не пришлось ли тебе провести день рождения в одиночестве.

Посылаю тебе парижский цветок – такой уютный у него розовый цвет, правда? Сейчас он сладко пахнет, но боюсь, что от аромата ничего не останется, пока он до тебя доберется. Я купила пучок у девчушки рядом с кафе «Два маго»[14] на бульваре Сен-Жермен. За все заплатила десять су, что в обычное время примерно два цента, а сейчас даже меньше одного. Эти крохи постоянно ходят от одного кафе к другому с букетиками цветов в корзинках, свисающих с локтя. На вопрос о цене они неизменно отвечают: «Dix sous»[15]; естественно, все отдают им целый франк, взамен получая скромную улыбку сосредоточенного счастья.

‘ТЫ ПОДДЕРЖИВАЛА ВСЕ, ЗА ЧТО Я БРАЛАСЬ ’.

Милая моя, вот и все на сегодня. Скоро напишу еще. И ты пиши мне. Засим, моя глубокочтимая родительница, остаюсь по обыкновению твоя всепокорная слуга и любящая дочь,

Винсент.