Джейн Бэйли Уэлш, родившаяся в 1801 году в Шотландии, в городе Ист-Лотиан, в 1826 году вышла замуж за знаменитого философа Томаса Карлайла. Брак оказался в целом неудачным, что и было отражено в тысячах их писем, отправленных друг другу за сорок лет супружества – до самой ее смерти в 1866 году. Больше всего Джейн страдала от одиночества; возможно, в попытках его избежать она и окружила себя домашними питомцами – кошками, собаками и канарейками. Разумеется, подобный состав не мог не привести к неприятностям. В дни после Рождества 1860 года Джейн в письме к своей подруге Кейт Стэнли описала «ужасную историю».

Джейн Уэлш Карлайл – Кейт Стэнли

28 декабря 1860 г.

Чейн-Роу, 5, Челси, в пятницу

Моя дорогая!

Что за благая, светлая мысль – поздравить меня с Рождеством! Да благословит Господь твое доброе сердце и все, к чему оно обращено!

Уверена, что не обошлось тут без душевного магнетизма или сходного явления. Я ведь собиралась сама написать тебе, уже и не упомню как давно; поведать тебе о той ужасной истории с твоей канарейкой! Послание твое было ожидаемо, но в конце года всегда столько дел, столько писем, обязательных к написанию в порядке вещей, и сбор скромных посылок для старых друзей на севере, которые (не друзья, но посылки) из привычки превратились уже скорее в личную потребность. И долги эти (уж какие есть) в этом году сопровождались «сложными обстоятельствами» – в виде жестокой простуды, вынужденно превратившей меня в затворницу. Первый же легкий морозец сбил меня по обыкновению с ног, подобно кегле!

[…]

Но ты, вероятно, беспокоишься теперь: «Что же с канарейкой? Неужели кошка…» Съела ее, слышу я твой вопрос, и он вовсе не праздный! Нет, моя дорогая, канарейка твоя отнюдь не съедена; более того, скажу с уверенностью, что ни одна другая канарейка, будь то из почивших, ныне живущих или еще не рожденных, побывав в подобной переделке с кошкой, не вышла бы из нее, не будучи съеденной. Да и этой не суждено было бы, но ангел-хранитель – твой, мой или ее собственный – сотворил чудо, призрев на нее!

Кошка при первом же знакомстве принялась следить за птицей с таким неотступным вниманием, что кровь моя стыла в жилах! Пришлось послать за плотником, наказав ему подвесить клетку к потолку в гостиной на латунной цепочке, перекинутой через блок. Так и было сделано, и я беспечно оставляла обеих наедине, не подозревая, что замыслила кошка, одержимая столь горячим желанием! Возвращаясь с прогулки однажды поздним утром, встречена я была у дверей Шарлоттой, пребывавшей в состоянии крайней взволнованности. «О! – воскликнула она. – Вообразите, что кошка нынче натворила!» – «Съела канарейку?» – предположила я, впадая в тихое отчаяние. «Если бы! Хуже, МНОГО ХУЖЕ! Должно быть, с маленького столика случилось ей допрыгнуть до клетки и сорвать ее; цепочка рассыпалась на звенья! Столик перевернут и переломлен надвое! Ах! Папоротник, подарок леди Эрли, по всему полу, и горшок в мелкие черепки! Стекло в осколки! И все на ковер, на ковер!» – «Но птица уцелела?» – «Да, удивительное дело – дверца клетки распахнута, но кошка сбежала, прежде чем ее съесть! Видно, такой грохот поднялся, когда все обрушилось, что она перепугалась; промчалась мимо меня по лестнице, как я бежала наверх на это безобразие!»

‘НАША КОШКА – ПРИМЕР ЧИСТОПЛОТНОСТИ, ДОБРОДЕТЕЛЬНОСТИ И ЧЕСТНОСТИ – ДО ТЕХ ПОР, ПОКА НЕ ПОДВЕРГАЕТСЯ ИСКУШЕНИЮ ’.

Какой же разор царил в гостиной! «Безобразие» едва закончилось, и следы его не были еще убраны; клетка на полу, перевернутая набок; обломки столика; ковер усыпан землею, зеленью, птичьим кормом, черепками, осколками и т. д. и т. п.! И посреди разрушения птица, весьма мрачно расположенная, но на удивление невредимая. Жальче всего было папоротники; они мне тоже были за домашних любимцев, подаренные мне леди Эрли прошлой весной, пока я не выходила из дома из-за болезни.

Кошка же не только напугалась, но и, вероятно, поранилась – жертва адского крушения, ею же и вызванного. Вылетев из задней двери, она умчалась и не показывалась на глаза целые сутки, хотя до того была созданием решительно домашним.

Понадеявшись (но – ах! – напрасно) на сходство между глупцами кошачьей и человечьей породы, я предположила, что опыт добавит этой безрассудной кошке мудрости. Итак, канарейке я немедля от дома не отказала, но и от кошки избавиться не решилась – из соображений одновременно практического и сентиментального свойства. Здравый смысл напомнил мне, что не было еще полной недели, когда наш дом оставался бы без защиты, пока армии очаровательных мышей постоянно идут на нас в наступление; наша кошка не только отражает их посягательства, но и являет при этом пример чистоплотности, добродетельности и честности – до тех пор, по крайней мере, пока не подвергается искушению, состоящему в близости живой птицы. Чувства же упрекали: разве не любил ее наш покойный пес, будто она приходилась ему сестрой или супругой? Разве не скрашивала она играми его старость, не являлась единственной отрадой в его преклонные лета? Память о нем останавливала мою руку, готовую отставить ее от места!

Итак, послано было в другой раз за плотником, и клетка была теперь укреплена над окном, на стержне, соединяющем ставни; ибо латунные цепочки, по выражению господина К., «подобно всякой иной вещи, достигли такого состояния, что человека, их изготовившего, впору было бы за это и повесить».

Поскольку кошка притворялась, будто более никакого интереса к птице не имеет, я решила, что ей стало ясно – дальнейшие попытки нападения не только опасны, но и безнадежны. Однако как-то вечером я разговаривала с Шарлоттой, как вдруг кошка взмыла одним вертикальным прыжком прямо к клетке и уцепилась за нее когтями! Я бросила в нее диванной подушкой и закричала, что заставило ее в страхе свалиться. Однако с тех пор клетку несчастной птицы я держала на замке, а вскорости нашла ей более мирное убежище.

Птичка мисс Фаррерс упорхнула в открытое окно, и богатая клетка ее стояла пустой, так что свою бедняжку я отправила ей взамен; жизнь ее теперь свободна от потрясений! Жалко было ее отдавать, но стократ жальче было бы обнаружить ее все же съеденной.

[…]

С самыми теплыми чувствами и добрыми пожеланиями к леди Стэнли, твоим сестрам и тебе самой,

искренне твоя, Джейн Карлайл

Передавай привет белому псу.