Генри Харланд, родившийся в Бруклине в 1861 году, первую часть своей литературной карьеры посвятил сочинению успешных, но не заслуживших одобрения критиков рассказов о жизни евреев в США, под псевдонимом Сидней Луска. Большинство его читателей были уверены, что писатель и сам еврейский эмигрант. В 1889 году он переехал в Лондон, раскрыл свою личность и под настоящим именем взялся за романы, которые на этот раз были приняты с восторгом. В 1894 году Харланд стал редактором «Желтой книги», ежеквартального толстого журнала, издававшегося в течение трех лет. На его страницах печатались У. Б. Йетс и Генри Джеймс. Именно в «Желтой книге» и появилось это письмо, подписанное именем «Желтый карлик» – за которым, как потом оказалось, стоял сам Харланд.

Генри Харланд – в «Желтую книгу»

Июль 1896 г.

Господа,

Надеюсь, что не дам повода заподозрить себя в лести Простому Человеку, если замечу, что более всего он любит все обыденное. Вследствие чего (поскольку, как и все остальные существа, не обладающие интеллектом, бедняга заражен логикой), соответственно, его отношение ко всему тонкому и ускользающему выражается в лучшем случае в тупом безразличии, если не в явной подозрительности и едва скрытой враждебности.

Сему печальному факту немало мы найдем подтверждений – от любви к пиву и бильярду до популярности романов Холла Кейна[6], от всеобщего отвращения к икре до всеобщего непонимания произведений Генри Джеймса. Но даже если не покидать его собственной гостиной, определенный интерес вызывает вопрос места, занимаемого в жизни Простого Человека собакой и кошкой.

Простой Человек напоказ любит собаку.

Простой Человек, когда, разумеется, не тупо безразличен к этому царственному животному, к кошке подозрителен и враждебен.

Я применил к кошке эпитет «царственная» не зря; речь ведь идет о близкой родственнице царя зверей. Кошки – наследные принцессы. Да, именно так, хотя Простой Человек, в соответствии со своим талантом безошибочно подбирать неверные слова, и называет ее порой Томас. Кошки всегда царственны; все доброе в этом мире, все утонченное, чувственное, достойное, все прекрасное, все стоящее внимания всегда исходит из женского начала, хотя и выражается иногда по случайности рождения в мужском теле, – на том стою и не могу иначе, пусть хоть сотня страстных почитателей господина Хенли[7] громко поет хвалу мужественности.

В собаке же нет ни крупинки благородства. Ровно наоборот. И хотя почитатели собачьего рода стараются изо всех сил забыть это обстоятельство, проходящее красной нитью через всю известную историю, но корни собак лежат все же в противоположной стороне, среди самых презренных четвероногих. Приемный брат пса – волк, трусливый воришка; гиена, собирательница падали, – его двоюродная сестра. Вся его порода, все его повадки несут на себе печать низкого рождения. Шерсть его жестка (но как нежна шелковая шкурка кошек); голос – груб и однообразен (но как гибок кошачий язык, как выразительно их мяуканье, как мурлычут они, лаская слух бесчисленными тональностями и вариациями); движения скованы и неуклюжи (но вспомните невыразимую кошачью ловкость и грацию); короче, всеобъемлющее плебейство сопутствует ему, где бы он ни появился (но кошкам присущи высокородное достоинство и сдержанность). Приходясь братом волку, не труслив ли и сам пес? Взгляните, вот играет он хулигана, задирающего проходящую даму; а теперь смотрите, что случается, стоит ей остановиться и обратиться к нему. Что ж? Этот мужлан грозен и уверен в себе, пока чувствует себя в безопасности, – но отступает, оторопев, как только дама поворачивается к нему лицом. Родственник гиены – не наблюдаем ли мы и в нем страстную любовь к падали? Известно, что в Константинополе он служит мусорщиком, жадно поглощая объедки, от которых беззаботно избавляется на улице турок. Днями прогуливался я песчаным берегом бескрайнего моря и встретил свою знакомую, а с ней – ее терьера. Она держала жалкое создание за шиворот и поминутно макала его в воду. Пес представлял собою отрадное моему взгляду зрелище – брыкался, фыркал и изображал страдание. «Нашел протухшую медузу и извалялся в ней», – объяснила мне его несчастная хозяйка. Укажите мне, каким способом можно заставить кошку валяться в останках медузы. Чистоплотность кошек, тщательность и старательность, сопровождающие их бесконечное умывание, указывают прямо на их благородное происхождение; не станем перечислять здесь все гнусные, грязные привычки собак.

‘РЕЧЬ ИДЕТ О БЛИЗКОЙ РОДСТВЕННИЦЕ ЦАРЯ ЗВЕРЕЙ. КОШКИ – НАСЛЕДНЫЕ ПРИНЦЕССЫ. КОШКИ ВСЕГДА ЦАРСТВЕННЫ ’.

Есть ли на свете пес, что не был бы вертопрахом? Не выказывал бы себя хамом, подлизой и выскочкой? И вместе с тем, есть ли на свете кошка, которую можно было бы в этом обвинить? Станет ли кошка пугать несчастного ребенка до полусмерти, набросившись на него с лаем? Будучи оставленной наедине с гостем вашего дома, будет ли вызывающе щериться, как только гость сделает движение в сторону кресла? Рычать и клацать зубами на слуг, не успеет отвернуться хозяин? Есть ли на свете кошка, что будет заискивать и кланяться перед вами, целуя руку, выдавшую ей наказание?

Памятуя о своей родословной, кошка осознает и принимает все обязательства, ею подразумеваемые. Она осознает свой долг перед собой, перед своим родом, перед самой идеей царственного наследования. Потому человек всегда оказывается в позиции придворного. Пес, этот несдержанный льстец, заглядывает в лицо, пытаясь предсказать настроение хозяина, и рабски подстраивает свое поведение в угоду ему. В отношениях же с кошкой пресмыкаться обязан человек. В доме кошка всегда гость, а не прихлебатель, и ожидает неизменно вежливости и обходительности, гостю полагающихся. Ее желания – закон.

Если пришла ей прихоть дремать, а вы ее потревожите – с какой печальной надменностью она выкажет свое молчаливое неодобрение вашей невоспитанности. Если пришла ей прихоть быть серьезной, а вы позовете ее резвиться – ваш зов останется без ответа. Если пришла ей прихоть быть суровой – нет в мире средства, способного исторгнуть из нее ласку. Если же пришла ей прихоть избавиться на время от вашего общества – лишь замкнув дверь, заставите вы ее остаться в той же комнате. Вы, а не она, находитесь в услужении.

Но!

Когда, в бесконечной своей благосклонности, сменяет она гнев на милость – как щедра она, как завлекательна! Мириады очаровательных шалостей и сюрпризов дарит она! Как точны, изобретательны, остроумны ее движения! То таится она, то нападает; то торжествует внезапно, то погружена в пучину отчаяния! Изумруды и топазы сверкают в ее глазах; атласом блещет ее платье; бесконечно гибко ее тело! То и дело прерывает она игру – чтобы пройтись в королевской процессии, помахивая хвостом, словно знаменем; броситься кокетливо на ковер в соблазнительной позе у ваших ног; или же (если любит вас) взлететь на ваше плечо и прижаться к вам щекой, мурлыча страстные уверения! Ах, любовь принцессы! Любовь, дарующая счастье, – как подтвердит вам любой, ее испытавший, начиная от маркиза Карабаса. Мое же собственное сокровище почивает в настоящее время у меня на плечах, следя неотрывно за кончиком пера и мурлыча свое одобрение. Но стоит мне случайно употребить слово, не полностью, по ее мнению, подходящее обстоятельствам, она решительно протягивает свою бархатную лапку и строго указывает мне на него. Хотел бы я посмотреть на пса, способного на такое.

Однако кошка загадочна, скрытна, она таится от взгляда. Кошка – дело непростое. И именно потому Простой Человек, этот меркантильный механизм для пожирания баранины, к кошке подозрителен и враждебен, если, конечно, не тупо безразличен. Неоцененная, непонятая душа вынуждена сидеть в одиночестве в углу у камина, а самодовольному кретину и невдомек, какое презрение достается от нее на его долю.

Пес же открыт и незатейлив. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы постичь его полностью. И, соответственно, Простой Человек, малодушно изменяя извечной своей религии – высокомерию, – прижимает родню гиены к своей груди.

Что же следует из того?

Что в отношении Простого Человека к псам и кошкам видим мы отраженной простую формулу, символ если угодно, его отношения к прочим явлениям, в частности к книгам.

Книги грубые, неуклюжие, шумные, нарушающие все приличия, что ожидаются от произведений искусства, в стремлении угодить нижайшим вкусам публики, вульгарные, незатейливые, лишенные даже тени благородства и изящества, – есть псы литературы. Любимчики Простого Человека.

Они вполне открыты случайному взгляду.

Иные же, отмеченные красотой и изяществом, утонченностью и грацией, цельные и завершенные; хрупкие, достойные, благородные; в движении легкие и уверенные, в прикосновении деликатные; исполненные недомолвок и тонкостей; скромно скрывающие свое великолепие, – есть кошки литературы.

Их Простой Человек презирает или не замечает.

Под сим подписываюсь, господин редактор, по своему обычаю,

искренне Ваш, Желтый карлик.