В группу так называемых шотландских колористов входили четыре художника – Лесли Хантер, Сэмюэл Пеплоу, Фрэнсис Каделл и Джон Дункан Фергюссон; вернувшись из Франции, где они некоторое время обучались, они привнесли в палитру родной страны яркие цвета французского течения фовистов. Именно в Париже Фергюссон встретил свою будущую жену, танцовщицу Маргарет Моррис, и на следующий год пара основала «Клуб Маргарет Моррис» в Челси, где могли собираться художники, музыканты и писатели, разделяющие идеи колористов. Письма Фергюссона к Моррис не уступали в цветистости его полотнам, и в октябре 1915 года он рассказал ей о мяснике, чья страсть к хаггису пришлась ему по душе.
Эдинбург, 19 октября 1915 г.
Милая Госси! <…>
Дай мне, Господи, художников в друзья – то есть людей чувствующих, будь они сами хоть зеленщиками, хоть кочегарами; кем угодно, лишь бы они не были лишены чувства времени, цвета и звука.
В воскресенье вечером я был в гостях, и хозяин обсуждал со мной живопись, весьма страстно. В разговоре я упомянул Бёрнса (разумеется), и он рассказал мне, что недавно на званом обеде в гольф-клубе некоторый мясник, большой поклонник Бёрнса, декламировал «Послание к хаггису»[15]. Он так разошелся, что к концу едва не потерял сознание.
Ты, будучи особой травоядной и нервной, естественно, сочтешь это возмутительным и отвратительным. Я же считаю, что это достойно восхищения и подражания. Тот, кто хаггис производит, продает и воспевает, будучи исполненным к нему чувств, родственных вдохновению Бёрнса, с моей точки зрения довольно близок к постижению сути. Жаль, что ты со мной не согласна. Представь себе этого мерзкого мужика, торговца плотью! Хуже того, торговца требухой – то есть потрохами, внутренностями, кишками. Набивщика требухи, потрохов, внутренностей и кишок. Изготовителя хаггиса, или даже хаггисов. То есть человека, набивающего кишки животных ливером, а точнее, большие и малые желудочные мешки овец смесью легких, печени, сердца, овсяных хлопьев, острого перца, черного перца, соли и упаренной жижи, в которой требушина кипятилась, впихнутой в этот желудочный мешок, зашитый суровой ниткой, – мешок, который затем вываривается часами и время от времени протыкается большой спицей, чтобы скапливающиеся внутри газы его не разорвали.
Представь его над бурлящим котлом, полным хаггисов; он наблюдает за ними, ворошит их своей спицей, гоняет их соответственно ритму Бёрнсовых строк, теснящихся в его голове, и в минуты возвышенности, когда он зрит их, исполненных формы, и осознает их, исполненных пищи, настоящей пищи, питающей как тело, так и чувства, – в эти минуты, ощущая непрерывность развития идеи, от замысла через акт творения к воплощению, в эти самые минуты этот омерзительный человек парит в четвертом измерении, если можно так сказать, и его прочувствованная декламация рождена этим всеобъемлющим опытом вселенной, где он отмеряет время движением спицы и разделяет его на мгновения ее уколами.
От грубой поэтики пахаря, наевшегося хаггиса, милая моя Маргарита, стошнит любого, кто воспитан на Платоновых диалогах. Думаю, кроме Чосера, или же мясника, или же меня, никто не в состоянии ее вынести. Ни в коем случае не рассказывай об этом друзьям. А лучше сожги письмо немедленно!