Верн Гастингс оглядел шесть женщин и четырех мужчин, собравшихся в его гостиной. Он, хоть и не имел духовного сана, был проповедником паствы, и несмотря на то, что за последние две недели еще несколько человек попытались вступить в его церковь, он им отказал, потому что знал: их на это толкает только страх. Истинными верующими были те, кто шел с ним рядом с самого начала, и только их впустил он в свой дом, чтобы отметить седьмой день.

Роза поставила кувшин с водой на стол рядом со стопкой бумажных стаканчиков. Как и всегда, они все постились последние двадцать четыре часа, и их пост будет продолжаться до сегодняшнего ужина, – впрочем, на протяжении поста им дозволялось вкушать очищающую праведность воды. Но никто из них не стал пить, они хотели доказать силу своей веры, и Верн радовался этому. Он гордился своей паствой. Он их хорошо обучил.

Часы в коридоре, доставшиеся ему от деда, отбили десять, и Верн начал проповедь, которая сегодня посвящалась детям и Господнему им назиданию. Он процитировал Второзаконие: «и скажут старейшинам города своего: “сей сын наш буен и непокорен, не слушает слов наших, мот и пьяница”, тогда все жители города пусть побьют его камнями до смерти». Он адресовал эти слова конкретно Тессе Коллинз. Чревоугодница, как и ее сын Уэйд. Если бы Верн претворял свои заповеди в жизнь, то их обоих отвели бы на край города и насмерть забили камнями.

Ему нравился Энди, муж Тессы, и он предполагал, что Энди поймет его намек и вразумит жену и сына, пока еще не поздно.

Верн продолжил говорить о детях, перечислил законы Божии против непослушания, распутства и ношения девами мужских одеяний. Хотя у него с Розой не было собственных детей – Господь не счел возможным благословить их отпрысками, – в душе он не сомневался, что они были бы родителями гораздо более достойными, чем кто-либо из их паствы. Не говоря уже об идолопоклонниках и язычниках, которые населяли город и землю вокруг них.

Когда он закончил говорить, все начали молиться, а после спели хвалебную песню Господу. За этим последовала пауза, и Верн откашлялся, прежде чем перейти к самому важному вопросу, стоявшему перед ними: к ангелу. Как он делал это в несколько последних воскресений, он изложил события, произошедшие на праздновании Нового года.

– Никаких случайностей не бывает, – продолжил он. – Не происходит ничего такого, о чем не известно Господу, или такого, чего Он не планирует. Он знал, что мы застрелим Его ангела в нашем пьяном угаре. Он хотел, чтобы мы сделали это. Но теперь Он ждет нашей реакции. И еще раз: Он пожертвовал одним из своих слуг, это была жертва крови, и теперь мы должны сделать то же самое: предложить Ему нашу собственную жертву.

Верн ждал этого мгновения, и теперь открыл дверь кладовки за его спиной и вытащил оттуда маленькую клетку – в ней он держал зайцев, которых ловил иногда. Сейчас в клетке был младенец, которого он забрал в четверг у одной индианки. Он поставил клетку на коврик у кофейного столика и гордо встал рядом. Собравшиеся смотрели на клетку.

Ту индианку он увидел на заправке, она стояла у одной из колонок, держа на руках ребенка, и явно ждала, что ее кто-нибудь подвезет. Тут-то эта мысль и закралась ему в голову – он исключал, что подобное могло само по себе родиться у него в голове, – он плавно, словно репетировал это несколько дней, опустил стекло окна и спокойно сказал:

– Вас подвезти?

Несколько секунд женщина колебалась, но потом села в машину, и Верн поехал сначала в том направлении, куда было нужно ей, но, когда они выехали из города, он пренебрег ее указаниями и свернул на грунтовку, которая вела в пустыню в направлении старого заброшенного ранчо. Она молчала, словно знала, что ее ждет, и не сопротивлялась, когда он остановил машину рядом с оврагом. Верн вылез из машины, подошел к пассажирской двери, открыл ее и взял ребенка. Верн жестом показал женщине, что та должна выйти из машины, а когда она сделала это, он положил ребенка на сиденье. Индианка не сказала ни слова с того момента, как села в машину, и Верн знал, что это Господне деяние, потому что сам он был слаб и не смог бы завершить задуманного, если бы она стала умолять его о пощаде.

Он схватил ее за руку, потащил к краю дороги и сбросил в овраг. Он не знал толком, что ему делать с ней дальше – ударить камнем по затылку? задушить? – но это уже не имело значения, поскольку, падая, она ударилась головой о большой валун и тут же умерла. Кровь, слишком много крови хлынуло из ее головы на песок.

Сразу же, словно в этом и состояла часть плана – а так оно и было: Господня плана, – из зарослей энцелии выбежала дикая одноглазая собака и принялась яростно грызть лодыжку женщины. С веток акации слетело несколько ворон, а с небесной выси упали на спину несчастной два грифа. Ни одно из этих животных не обращало внимания на других, все только рвали кожу и плоть и пировали. Верн не сомневался: через несколько часов от женщины не останется ничего, кроме костей.

Когда он развернулся и пошел к машине, дорогу перебежал койот, он тоже спешил к женщине в овраге.

Младенца Верн привез к себе в дом, рассказал Розе о своем плане и сунул ребенка в клетку в кладовке, дав ему одну только воду. Там младенец и оставался, пока не понадобился. Открыв решетчатую дверцу, Верн вытащил ребенка, положил его на стол. Младенец лежал неподвижно на спине и был слишком слаб, чтобы плакать, лишь жалобно похныкивал.

Роза протянула ему нож – ее кривой филейный нож с кухни, – и он поднял его.

– Кто хочет исполнить обязанности хозяина?

Он знал: ни у кого из них не хватит смелости исполнить волю Божью, – он просто пытался пристыдить их этим предложением, чтобы они в полной мере ощутили собственную неполноценность, но, к его удивлению, старая Этта Ролз подняла руку.

– Я, – сказала она.

Он испытал гордость за нее – как и Господь Бог, – но улыбнулся, покачал головой.

– Спасибо, Этта, но я подумал, что будет лучше, если я лично совершу это деяние.

Короткое мгновение, когда Верн смотрел на краснокожего младенца, его мучила мысль, что Господь может не принять эту жертву, сочтя ее неполноценной, – всего лишь ничтожный индейский младенец, которого Верн украл. Чтобы жертва пошла в зачет, ею должен стать кто-нибудь из них, белый человек, кто-то важный. Но тут он вспомнил, что делает это для всего магдаленского сообщества, а не только для своей паствы. Младенец был членом сообщества, значит, принесение его в жертву шло в зачет.

К тому же ангел, которого они убили, не мог быть таким уж важным, а если бы был, то Господь давно обрушил бы на них Гнев Свой. Тот факт, что Он выжидает, что Он предлагает им шанс прощения и искупления, означал, что Верн поступает правильно.

Он поднял нож, произнося молитву:

– Дорогой Господь, мы раскаиваемся в том, что сделали. Прости нам грехи наши, прости нам гордыню нашу, и пусть эта жертва будет платой Тебе, чтобы мы снова могли купаться во славе Твоего великодушия. Именем Иисуса взываем мы. Аминь.

Верн опустил нож, почувствовав странное удовлетворение, когда лезвие легко вошло в плоть. Крик пресекся, почти не успев начаться. Кровь была повсюду, она не хлестала – вытекала, стекала на стол, а со стола – на ковер. Верн вонзил нож еще глубже в тело, пригвожденное, словно бабочка.

Кровь продолжала вытекать из тела. Роза хотела было убрать бумажные стаканчики, мешавшие потоку, но Верн остановил ее. Он, импровизируя на ходу, взял один из стаканчиков и поднес его под красную струйку, стекающую со стола. «Пейте!» – приказал он и, пригубив капельку, передал стакан Розе. Она тоже пригубила и передала стаканчик следующему, потом еще следующему, и так пока стаканчик не обошел всех и не вернулся в руки Верна. Тошнота подступала к его горлу – он не был уверен, что сумеет забыть вкус тления во рту, но стоически сказал:

– Теперь мы устроим младенцу надлежащие похороны по христианскому обряду и будем надеяться, что Господь услышит нашу мольбу.

Роза побежала на кухню, чтобы взять тряпку и привести комнату в порядок, а Верн вытащил нож из младенца, положил его на стол, а потом поднял маленькое тело, засунул его в клетку. Он отнесет клетку во двор и там и похоронит младенца. Они все будут ему помогать.

И если им повезет, Господь заберет к Себе Своего ангела, и все будут прощены.

* * *

Джери Ноблит развозила почту по городу, а после обеда отправилась, как обычно, доставлять письма в дома фермерских хозяйств. На Рождество Дон купил спутниковое радио и установил в ее машину, чем заслужил ее безмерную благодарность. Прием здесь всегда был неустойчивый, а по большей части вообще никакой, но теперь она вела машину и наслаждалась музыкой без помех. В особенности она была неравнодушна к станции, передававшей Беззаконную кантри-музыку[48], что делала ее долгий путь между ранчо приятнее. Не говоря уже о первой утренней поездке по хайвею за почтой.

Теперь работа стала ей по-настоящему нравиться.

На почтовом ящике ранчо Дейва и Литы висел красный флажок – скорее всего, они подготовили счета к отправке, и она остановилась рядом с ящиком, достала исходящую почту и вложила входящую: две рекламные листовки и что-то вроде официального конверта с Маркой Лас-Вегаса (наверняка что-то связанное с родителями Дейва). Следующую остановку она должна была сделать у трейлера Моуза Холимана, который находился в такой чертовой дали, что она решила перенести доставку на завтра. Но, хотя Моузу был адресован всего один конверт, он был из какой-то правительственной структуры, и Джери пришлось ехать еще десять миль. В конечном счете в этом и состояла ее работа.

На обратном пути она собиралась заехать на ранчо Камерона Холта. Несколько недавних ее заездов к Камерону обошлись без всяких заморочек, но в последний раз она увидела его с дробовиком у собственного почтового ящика, он ждал ее, и когда она опустила окно, чтобы вручить ему почту, он направил на нее дробовик и сказал, чтобы она убиралась к чертям с его земли. У нее было искушение бросить его почту на землю и нажать на газ, но она боялась, что он выстрелит в нее на ходу. С ним что-то случилось, какое-то безумие, и она реагировала инстинктивно, сделала вид, что не поняла его, положила почту в ящик и спокойно поехала дальше, словно ничего и не случилось.

Она не рассказала об этом Дону – он бы от этого только завелся, а это никому не принесло бы ничего хорошего, но теперь каждый раз, приезжая сюда, она испытывала беспокойство, не стоит ли Камерон опять у своего ящика.

Она его всегда ненавидела, а теперь еще и боялась.

Каким бы невероятным это ни казалось сегодня, но она знала, что Камерон Холт был чьим-то ребенком, чьим-то умненьким маленьким мальчиком. Он, наверно, любил смотреть мультики, у него были игрушки, а может быть, у него случались кошмары и его мама приходила к нему в спальню, чтобы успокоить его. «Я начинал ребенком», – говорил Билл Косби[49] на одной из старых пластинок ее матери; Джери слушала их, когда была маленькой, и в этих словах крылась истина. Все начинали детьми, но на пути во взрослую жизнь тропинки разветвлялись, одни становились святыми, другие превращались в негодяев, а подавляющее большинство людей заканчивали где-то посередине.

Она ехала по ориентирам и знала, что добралась до восточного края обширных владений Камерона, когда увидела знакомую цистерну с водой и рядом с ней ржавый трактор. Но тут сегодня было и что-то новое, и она сбросила скорость, вглядываясь через лобовое стекло.

Что это еще за чертовщина?

Она остановила машину. На поле Камерона Холта стояли пугала.

Даже при поверхностном взгляде было в них что-то тревожное. Сколько Джери себя помнила – Камерон был ранчеро, а не фермером; да и пугала не были разбросаны по полю, а выстроены в длинный ряд вдоль ограды лицом к хайвею. Они не были одинаковыми, они имели разные формы и размеры, на них были разные одеяния.

Они казались настоящими.

Джери не хотела об этом думать.

Она медленно вела машину, пока не поравнялась с первыми фигурами.

Она помнила, как много лет назад, она тогда училась в выпускном классе, они с двумя друзьями взяли в прокате фильм ужасов о сошедшем с ума фермере, который убивал людей и выставлял их тела на своем кукурузном поле в качестве пугал.

Почему она вдруг вспомнила об этом? Тут явно имело место что-то другое.

Так ли?

Пугала, которых она видела сейчас, были сделаны из глины или земли. Она посмотрела в окно на ближайшее к ней пугало. С такого малого расстояния можно было разглядеть черты лица, и они были так тщательно проработаны, что пугало вполне можно было принять за человека. Руки, как она заметила, тоже были весьма реалистично вылеплены из глины, как у скульптуры. Она вышла из машины, чтобы приглядеться внимательнее. Она даже видела выражение на смуглом грубоватом лице: ярость.

Как можно глину нанести на шест, недоумевала Джери. Фигуры ведь нужно крепить на чем-то, а она не видела ни веревок, ни шпагатов. Что же их держало?

Она подошла еще ближе, уставилась на возвышающуюся над оградой фигуру. Она все еще не понимала назначения этих фигур. Поле не было ни вспахано, ни засажено, защищать от птиц было нечего, да и птиц-то тут особо не было. Так в чем их смысл? Зачем Камерон их поставил? Она посмотрела вдоль ряда пугал, и страх пробрал ее до костей.

Ведь вторая от нее фигура секунду назад смотрела перед собой.

А теперь ее голова была повернута в направлении Джери.

Они все повернули к ней головы, поняла вдруг она, и сердце у нее забилось как сумасшедшее. Она медленно отступила к машине, не сводя глаз с ряда пугал. Наконец она уперлась спиной в машину, нащупала ручку, открыла дверь, запрыгнула внутрь, заперлась.

Она знала о существе в коптильне Камерона, об ангеле, как все его называли, и теперь задумалась, причастно ли оно к появлению здесь этих странных статуй. Люди говорили ей, что ангел обладает огромной силой, хотя он и мертв, и несколько человек на ее маршруте стали жертвами таинственных обстоятельств. Ее или Дона это никак не касалось, она и вправду не хотела иметь никакого отношения ко всем этим событиям. Ходили слухи, что ангел обращает удачу в несчастье, а несчастье в удачу. И в самом деле, события такого рода не раз случались после новогодней вечеринки. Знаменитый минеральный источник Роско Эванруда высох в одну ночь, а в нелепой шахте Придурка Макданиэлса обнаружилось золото. Куры Дейва и Литы перестали нестись, а давно мертвая яблоня Мэри Митчум вдруг расцвела.

Джери завела машину и включила передачу. Какой-то человек шел ей навстречу по дороге, держа в руке бечевки полунадутых воздушных шариков, которые подпрыгивали над его головой. Такое зрелище было бы странным в любое время, и совсем сумасшедшим оно казалось при нынешних обстоятельствах. «Откуда он здесь взялся?» – недоумевала она.

Подъехав поближе, она узнала в этом человеке Пола Коуберна, богатого чудака с раскрасавицей-женой небольшого ума, – по каким-то странным причинам эта парочка решила обосноваться в Магдалене. Пол был весь в грязи, одет в какую-то рвань, но при этом улыбался ей. По спутниковому радио Джонни Кэш[50] пел «Всадники-призраки в небесах». Джери объехала фигуру с шариками, стараясь не встретиться с Джонни глазами, а когда он остался позади, нажала на педаль газа.

Посмотрев в зеркало заднего вида, она увидела, что в строю пугал образовалась пустота. Одно из них не удержалось на своем шесте.

Она да упора выжала педаль газа, секунду покрышки буксовали, но потом сцепление появилось и машина рванулась вперед, мигом набрав скорость в семьдесят миль в час на узкой грунтовой дороге. Джери хотела поскорее попасть в город. Она без остановки миновала подъезд, ведущий на ранчо Камерона, и помятый почтовый ящик.

«Новое правило», – решила она. Она решила перестать делать доставку почты на ранчо. Если Камерон и другие ранчеро хотят получать свою почту – пусть приезжают к ней. Она будет их ждать после полудня. Если почтовой службе это не понравится, пусть ищут кого-нибудь другого. Но она в ту сторону больше не поедет.

Джери перестала смотреть в зеркало заднего вида и не сбросила скорость, пока не доехала до дома Марго Хинд на окраине города.

* * *

Заходящее солнце уже наполовину скрылось за холмом, и Такс Стюарт с тревогой посмотрел на восток. У него еще оставалось сорок минут до закрытия свалки, а к тому времени уже начнет темнеть.

Он не любил работать здесь в темноте.

Он включил проигрыватель компакт-дисков в весовой будке. Между грудами мусора и в мусорной яме начали образовываться и расти длинные тени, и, хотя груда кустарника прогорела и огонь уже погас, дым тяжелой тучей собрался в этом участке свалки, что делало обстановку еще более мрачной.

Такс подумывал о том, чтобы изменить часы приема мусора так, чтобы ему не нужно было оставаться здесь после захода солнца. Он знал, что это детские, иррациональные страхи, но хотя эти страхи стали посещать его лишь недавно, они все нарастали и нарастали, а в последние дни ему стало страшно приходить на работу и по утрам, потому что он знал, как страшно будет вечером. Если бы он мог себе это позволить, он бы нанял кого-нибудь, чтобы тот работал в последние часы и закрывал свалку, но если только численность жителей городка существенно не вырастет, а об этом не может быть и речи.

Такс посмотрел налево в надежде увидеть красноречивое облако пыли, свидетельствующее о том, что кто-то еще едет сбросить на свалку мусор или садовые отходы.

Но дорога была пуста.

Он посмотрел направо и увидел, что тени удлинились. Теперь вся дальняя сторона ямы была укрыта тьмой так, что Такс едва видел ее. А ближе к нему, у гор мусора, завезенного на этой неделе, внутри теней двигались другие тени. Вероятно, это были крысы, но не все из них походили на крыс, а он боялся подойти и посмотреть – боялся того, что может там увидеть.

Компакт-диск закончился. Где-то поблизости раздался высокий звук, похожий на птичий свист, и в первые мгновения Такс подумал, что это птица. Но трель продолжалась слишком долго, это была целая песня, и ему показалось, что в ней и в самом деле есть мелодия, и он, хмурясь, посмотрел в раздвижное окно в поисках источника звука. Он ничего не увидел, а потому открыл дверь и выглянул в другую сторону, но и там ничего необычного не увидел. Свист продолжался и с каждой секундой звучал все тревожнее.

Он вспомнил о существе, случайно подстреленном ими в небе на новогодней вечеринке, и его пробрала дрожь. Он знал, что говорят на этот счет отец Рамос и все остальные, но он помогал нести тело в коптильню, и если то, что они несли, было ангелом, то ангелом ада. Он всегда смеялся над идиотами из таких мест, как Нью-Йорк или Лос-Анджелес, где политики выпускали законы, запрещающие стрелять в воздух, встречая Новый год, но теперь он жалел, что такого закона здесь, в округе Кочис, нет. Может быть, не все подчинялись, но некоторые подчинились бы точно, и одним из таких законопослушных граждан оказался бы тот, кто выпустил роковую пулю.

Вот этот-то ангел и был причиной страхов Такса, как только наступали сумерки. Ему снилось это существо, и после этих кошмаров он чувствовал себя, как пятилетний мальчик после просмотра ужастика категории R[51]. После случившегося Такс каждое воскресное утро и вечер среды приходил на мессу, молился о спасении своей души, как ему посоветовал отец Рамос, но Бог как-то не особо поддерживал его в последние дни.

Краем глаза Такс заметил какое-то движение и повернулся назад к окну.

Теперь он видел, как маленькая сморщенная рука появилась выше подоконника и положила грязную монетку на откос перед раздвижным окном.

Он вскрикнул от удивления и страха, тут же отпрянул от окна, чувствуя, как сердце колотится внутри его грудной клетки, словно пытается вырваться наружу. Свист стал громче, и его явно издавало то существо, что находилось перед весовой будкой. Что бы оно собой ни представляло, ростом его обделили – в окне оно не появилось, и он порадовался, что выступающая часть откоса мешает ему попасть в зону видимости. Таксу хватило и этой маленькой сморщенной руки, и видеть, чья это рука, он не желал.

Оставив на откосе монетку, рука убралась, свист стал тише, когда то, что его издавало, отошло от окна. Такс тяжело дышал, он быстро развернулся, вспомнив, что не запер дверь. Быстро подавшись вперед, он запер ее и в тот же момент услышал слабый стук по дереву.

Он затаил дыхание, словно пытаясь провести незваного гостя – пусть считает, что его здесь нет. Он никогда в жизни не испытывал такого страха.

Стук раздался снова, на сей раз немного громче, к стуку добавился приглушенный дверью свист.

Слышал ли он эту мелодию раньше? Ему казалось, что слышал.

Такс вытащил из кармана сотовый, хотя тот в последнее время и барахлил, да и сейчас, конечно, не работал. Что говорить, он даже не включился, похоже, аккумулятор сел.

Такс услышал новый звук и с удивлением обнаружил, что издает его сам – он подпевал мелодии свиста. Он перестал мычать и закрыл рот рукой, как это сделал бы какой-нибудь мультяшный персонаж. «Оно знает, что я здесь», – в ужасе подумал он.

Так и было.

Поэтому-то оно и пытается войти.

За этим последовала настоящая автоматная очередь стуков, и через дешевое дерево внутрь пробился маленький кулак той самой маленькой сморщенной руки, что оставила монетку. Такс быстро принял решение – он ударом ноги распахнул дверь и бросился прочь; существо, которому принадлежала рука, так и осталось у двери, все еще пытаясь вытащить из пробитой дыры свой кулак. Такс не оглядывался, он не хотел видеть, что это за монстр, он по прямой бросился к своему джипу у сарая, от которого его отделяло всего несколько ярдов.

Свист был громкий, он заполнял воздух вокруг, и если бы ему не нужно было мгновенно добраться до машины, то он зажал бы уши руками. Но медлить Такс не мог, думать ему было некогда. Он добежал до машины, вытащил ключ из кармана, запрыгнул на сиденье и завел движок.

Он пожалел, что не приехал сегодня на пикапе – он бы чувствовал себя в большей безопасности внутри кабины, чем в открытом кузове, – но джип обеспечивал ему быстрый доступ и лучшую маневренность. Он быстро сдал назад, развернул машину…

…и увидел, что преследует его.

Это было существо со свалки: на голове – выброшенный кем-то парик, одежда драная, натянутая явно невпопад. Ростом оно было с маленькую девочку и держало за ремешок в руках дырявую сумку. Под драной одеждой виднелось коричневое и морщинистое тело, своей сухостью напоминавшее обезвоженную вяленую говядину. Существо указало на него пальцем.

И движок джипа заглох.

Такс отчаянно пытался снова завести двигатель, поворачивая ключ зажигания, а маленькое существо тем временем ковыляло к нему на подгибающихся ногах, продолжая указывать на Такса пальцем.

«Неужели тут таких много?» Он не знал этого, он даже понятия не имел, что это за существо перед ним, но, судя по тому, как оно двигалось, он не сомневался, что бегом уйти от него будет проще, чем продолжать безуспешные попытки завести двигатель джипа, к которому монстр продолжал приближаться. Такс решил спасаться бегством. Он вытащил ключ из замка, выпрыгнул из машины и побежал к дороге со всех ног.

С небес спикировала ворона, она насвистывала ту же мелодию, что издавал сморщенный рот ковыляющего существа. Потом в небесах из ниоткуда появились другие птицы, и все они насвистывали эту сводящую с ума мелодию. Одна из них уселась ему на голову, впившись когтями в кожу, другая принялась клевать его сзади в шею, несколько птиц уселось ему на спину. Он закричал от боли, хотя и пытался устоять на ногах, но яростный вихрь перьев и крыльев, клыков и клювов брал верх. Он пытался отогнать птиц, но споткнулся о незамеченный камень или горку мусора и рухнул на бок, все еще пытаясь отбиться от птичьей стаи. Но клювы и когти безжалостно терзали его, и единственное, что он мог сделать, это защитить лицо. Он перекатился на живот и спрятал голову между рук.

И тут птицы исчезли.

Он снял руки с головы, огляделся, чтобы убедиться в безопасности…

И увидел перед собой сморщенное лицо свистящего преследователя. С такой близи он разглядел глубоко посаженные пустые глазницы, змеевидные отверстия там, где должен быть нос, мрачную линию безгубого рта. Парик с головы исчез, как и сумочка, но он узнал лохмотья – это была одежда Линды Фербер. Это придавало монстру вид злобного карлика, и сомневаться не приходилось, таким он и был – злобным карликом. Такс попытался встать и убежать, но тощая рука ухватила его, – та же тощая рука, которая оставила монетку на его подоконнике, ухватила прядь его волос.

Такс понял, что опять напевает себе под нос, и в течение нескольких секунд, пока рука с силой не толкнула его голову навстречу камню, мычание Такса и свист карлика пребывали в полной гармонии.