Дилан не помнил мистера Нудла.

Дарла обедала молча, а Том с Диланом увлеченно разговаривали о том, кто выйдет в этом году в плей-офф. Ей было грустно. Когда Том был помладше, они с сыном все делали вместе: застилали кровать, готовили обед, протирали от пыли мебель, читали книги, играли. Она была с ним в каждое мгновение его жизни. Она выстрадала «Телепузиков» и «Барни и его друзья», пела песни с «Улицей Сезам» и смеялась вместе с ним над дурацкими выходками его любимого персонажа мистера Нудла в «Мире Элмо». А сегодня она обнаружила, что он даже не помнит мистера Нудла. Это имя возникло случайно в разговоре, и, когда сын посмотрел на нее с недоумением после упоминания ею этого имени, Дарла впервые поняла, что все эти особые моменты, которые они разделяли, все воспоминания, которыми, как ей казалось, они обрастали, были совершенно односторонними. Она помнила. Он – нет. И ей никогда за всю жизнь не было так грустно.

И все же Дарла посмотрела на него через стол и поняла, как она счастлива, как счастливы они оба – Том и она. У них замечательный ребенок, великолепная семья, и благословил их сам Господь Бог. Несправедливо было с ее стороны переживать и тосковать о таком мелком и совершенно незначительном деле, как мистер Нудл. Напротив, то, что ее сын забыл об этом персонаже из «Мира Элмо», указывает на нечто куда как более важное: Дилан взрослеет.

Дарла переживала глубокое чувство утраты. Они столько всего делали вместе, но еще оставалась куча всего такого, чего они не делали и что делать уже было поздно, а ей хотелось, чтобы каждый год его детства мог тянуться пять лет, чтобы у них хватило времени заниматься всем.

Теперь ему шел одиннадцатый год, и он эмоционально отдалялся от нее, все больше равняясь на отца, и хотя это было вполне закономерно, Дарла не могла относиться к отдалению сына равнодушно.

Что говорить, было немало вещей, к которым она не могла относиться равнодушно.

Она обнаружила, что в последнее время стала рассеянной. Вчера, например, Лита заглядывала к ней, она была в этом абсолютно уверена, но, когда она пыталась вспомнить, о чем они говорили, выяснилось, что она не помнит ничего. Она не помнила, зачем приезжала Лита, или о чем они говорили, или сколько времени Лита провела в ее доме.

Что-то здесь было не так. Что-то было не так уже некоторое время. Все как-то пошло наперекосяк после…

Ей не хотелось об этом думать.

Вот только почти ни о чем другом она не могла думать.

Дарла никогда не была религиозна, но теперь она серьезно думала, не сходить ли ей в церковь к отцу Рамосу. Он казался ей хорошим, добрым человеком, и, судя по тому, что все вокруг говорили, он мог повлиять на то, что происходило в Магдалене. Может быть, он мог объяснить ей, что происходит.

Объяснить, что происходит?

Разве ради этого собиралась она в церковь?

Нет.

Страх Божий поселился в ней.

Она всю жизнь слышала эту фразу – «страх Божий», но до этого времени не знала, что она означает. Новогодняя вечеринка изменила это, и все случившееся после было тому подтверждением. Как и Волшебник из страны Оз, Бог был велик и ужасен, и те, кто навлекал на себя Его гнев, были обречены на Его наказание.

Том и Дилан смеялись над какой-то спортивной шуткой, и она улыбалась вместе с ними, хотя понятия не имела, что они находят смешного в этой шутке. Она посмотрела на своего мальчика, и ей снова стало грустно, страх на минуту покинул ее. Казалось, все разваливается на части, и ей хотелось вернуться на шесть лет назад, когда Дилану шел пятый год, а треклятой новогодней вечеринки и в помине не было.

* * *

Уик-энды нагоняли на него тоску.

Дилан предпочел бы ходить в школу семь дней в неделю. Путь на автобусе до Уилкокса был не близкий, но оно того стоило, потому что в Уилкоксе были другие ребята. В школе он уже подружился с ними и теперь мог играть. А здесь, дома, он был обречен на общение только с родителями, и хотя он любил и мать, и отца, ему было скучно с ними, а потому немалую часть времени он проводил наедине с самим собой.

В Магдалене неподалеку жила местная детвора, но ее было не так уж и много, а его ровесников среди них и вовсе не было.

Нередко, если он уставал от компьютерных игр, а отец в это время был слишком занят, чтобы поиграть с ним в мяч, по телику не шло ничего стоящего, а смотреть что-то на диске не было настроения, он вдруг оказывался у горы М. Он не знал, было ли у горы официальное название, но так ее называли жители городка, и он уже прежде поднимался на гору до гигантской буквы М и бродил вокруг нее. Дилан даже садился посредине буквы. Из окна его дома казалось, что М сделана из белого порошка вроде того, которым они расчерчивали футбольное поле или рисовали линии между базами на бейсбольном, но когда ты подходил ближе, то оказывалось, что буква было сложена из камней, выкрашенных в белый цвет.

От подножия горы расходились тропы, казалось, в бесконечность, и Дилан не знал, то ли это тропы, протоптанные животными, то ли их все проложили люди. Иногда он видел туристов, в основном взрослых, но ему больше нравилось быть тут одному, когда никого больше не видно.

Как сегодня.

Дилан шел по узкой тропе, поднимающейся зигзагами вверх, раньше он по ней не ходил. На твердо сбитой земле встречались следы копыт, а вот человеческих следов не было, кроме его собственных, насколько он мог судить. Жаль, что он не взял с собой воды – мать всегда напоминала ему про воду, – но день стоял прохладный, да и гулять так долго он не собирался.

Далеко впереди, из-за груды камней, немного похожей на миниатюрный за́мок, до него донеслись звуки, – Дилан решил, что пара мальчишек болтают между собой. Один из них смеялся над шуткой другого, и сердце Дилана забилось быстрее, вероятно от радости, а может быть – от мрачного предчувствия, ведь это знакомство может иметь два продолжения. Ребята могут обрадоваться появлению новенького, с кем можно поиграть и кого можно пригласить в свое убежище. Либо же им может не понравиться тот факт, что их убежище, их тайное место, раскрыто, и они начнут кидать в него камнями.

Дилан шел осторожно, не зная, заявить ли о себе или появиться неожиданно. Камни впереди оказались больше, чем ему виделось издали, и он заметил проходы между ними, которые вполне можно было принять за выходы. «Круто», – подумал он.

– Эй! – позвал Дилан. – Есть тут кто?

Он знал, что есть, и решил, что по реакции на его голос он поймет, продолжать ли ему восхождение или повернуть назад. Но ребята не ответили, они продолжали болтать и смеяться, и тут он понял, что не может разобрать ни одного слова из сказанного ими. Это было странно. С такого небольшого расстояния он должен был слышать их речь вполне отчетливо, и теперь Дилан задумался: может быть, они не откликнулись потому, что не услышали его. Со звуком на такой высоте происходят странные вещи.

Тропинка заканчивалась, и Дилан, остановившись у камня, похожего на колонну, прокричал в расщелину между этой «колонной» и склоном горы:

– Привет!

Двое других опять никак не отреагировали, хотя оба разразились смехом, прежде чем продолжить разговор. «Они дурачат меня, – подумал Дилан, и эта мысль так его разозлила, что он поднял два камушка и тихонько кинул их в пустоты каменной груды в надежде напугать ребят до полусмерти. Если бы он умел разговаривать низким голосом, он прикинулся бы взрослым, но поскольку такой способностью он не обладал, то решил просто бросать камни – пусть они подумают, что это камнепад.

План был хороший, и Дилан остановился, выглянул из-за камней на плоское открытое пространство, примыкающее к стене, и увидел…

…что там никого нет.

Ребята смеялись. Он слышал их голоса, доносящиеся до него из небольшого пространства перед ним, но ничего, указывающего на их присутствие, он не обнаружил. Дилан отошел и огляделся, решив, что его уши сыграли с ним шутку, что ребята давно обнаружили его присутствие и теперь прячутся между других камней и лишь выжидают удобного момента, что выпрыгнуть. Но нет, несмотря на голоса, он был здесь один.

Вот только…

Вот только на другом конце плоского пространства он увидел две горки земли, каждая высотой приблизительно в фут. Откуда там могла взяться земля? Дожди тут давно не шли, а поблизости не было ни прудов, ни ручьев.

Горка справа шевельнулась, часть земли осыпалась, обнажив внутри то, что, как выяснилось, было разлагающимся телом рыси. Почерневший рот мертвого животного открывался и закрывался, и Дилан увидел, что движения отвечают бессмысленным словам, произносимым одним из голосов.

Земля упала и с горки слева, обнажив мертвую птицу в корке влажной земли, – мертвая голова птицы двигалась вниз-вверх одновременно со смехом второго существа.

От увиденного у Дилана закружилась голова, он прошел между камнями, но теперь ему стало страшно. Он развернулся, намереваясь отступить и бежать домой той же дорогой, которой пришел, но тут он увидел перед собой целую толпу маленьких существ, выпрыгивавших из прохода, по которому он пришел. Они больше всего напоминали крохотных кенгуру с крысиными мордами и шкурой ящериц, и они, глядя на него, сердито верещали высокими голосами, слишком громкими для их размеров.

За ними раскатисто смеялись трупы животных из рассыпающейся земли.

Дилан начал плакать. В руке у него все еще были камушки, и он бросал их один за другим в мелких существ, приближающихся к нему, но ни один камень не попадал в цель, а один из маленьких монстров с верещанием прыгнул так, что оказался прямо перед ним. Даже сквозь слезы Дилан видел выражение ненависти на маленькой крысиной морде, видел острые тонкие клыки в широко открытой пасте.

– Мама! – закричал он что есть мочи.

Это был инстинкт, мольба о помощи, не имевшая ни малейшего шанса на ответ. Его мама была далеко и не могла его услышать. Никто в городе не мог его услышать, и он вдруг понял, что может умереть здесь, и пройдут недели, прежде чем его тело будет найдено.

Он развернулся и побежал между смеющихся холмиков земли, а после попытался по камням перебраться на другую сторону тропы. Камни лежали высоко, и Дилан никак не мог нащупать опору для ног. Иного пути отсюда не было, кроме того, которым он пришел, и его попытки взобраться на камни становились все более отчаянными по мере приближения к нему прыгающих существ.

– Мама! – крикнул он еще раз.

Одно из существ прыгнуло ему на спину, когти вонзились в его кожу и остались там. Боль была невыносимой, ничего подобного Дилан в жизни не испытывал. Ему казалось, что его режут на куски, и он, размахивая руками, упал на спину. Пытаясь освободиться, он принялся елозить по земле, чтобы избавиться от существа, вцепившегося в его спину, при этом он так громко кричал, что горло начало жечь.

Кто-то звал его, но он не мог сосредоточиться, потому что на него прыгали все новые и новые монстры, и он инстинктивно повернулся, потерся спиной о камень, пытаясь раздавить их, сбросить с себя, но они держались, рассекали его кожу, и он видел, что к нему радостно приближаются и другие существа с обнаженными клыками.

Один из них или укусил его за щиколотку, или расклевал ее, и он упал на землю, эта нога больше не держала его.

Он знал, что умирает, но продолжал кричать от боли, продолжал плакать от страха, но внутри него, под всем этим воцарилось странное спокойствие, которое позволило ему в последние мгновения жизни увидеть все происходящее с ним со стороны. Он снова и снова слышал свое имя, на этот раз его прокричала полусгнившая рысь.

Рядом с ней смеялся, подобно мальчишке, другой холмик с трупом птицы.

А потом не осталось ничего, кроме боли.