Город моей юности Владивосток от Спасска сравнительно близко. Поэтому бывала я там довольно часто.　

В первый же приезд подошла к дому Ланковских. Совсем он, оказывается, тесный был и незавидный. Постояла на Набережной, посмотрела на Амурский залив. И вдруг со всей ясностью как бы увидела молодыми себя, Лию, Сашу, Петю, Пашу, Гришу, Саню. Вспомнила вечера у пианино, нашу ученическую забастовку, прощальную прогулку вдоль кромки ревущего прибоя… Неодолимо захотелось увидеть кого-нибудь из них, получить от кого-то хотя бы весточку.

Но я не знала ни одного адреса. С Лией мы связь потеряли в период войны. Проще всего казалось найти Александра Александровича Фадеева. Он известный человек.　

Я послала ему письмо.　

Он ответил словом добрым и проникновенным. Началась переписка. Я получала словно бы отрывки из чудесной повести о нашей юности. И было там все так знакомо, так близко. Их нельзя было не сохранять. Я читала их, перечитывала, вновь читала. Они придавали мне силу, помогали лучше работать, глубже осмысливать нашу действительность.　

Одновременно с его письмами я перечитывала «Молодую гвардию». Читала и угадывала в характерах героев характеры и отношения друг к другу таких близких мне моих друзей детства и юности, я начинала понимать, какие внутренние страстные и благородные силы вели автора от главы к главе этой героической трагедии. Он, Саша, владивостокский соколенок, комиссар и боец, был сам таким, какими были его герои. Наши герои.　

Фадеев не раз спрашивал, не нужно ли мне чем-нибудь помочь? Но у меня снова все было: еда, одежда, крыша, работа, заботливая мама, друзья по труду, книги, у меня были письма Фадеева, его письма. Написала, что «Огонек» я не всегда вижу. Тут же стала получать ряд всяких журналов, которыми делилась с учителями.　

В 1950 году весной я поехала в подмосковный санаторий. Перед поездкой получила несколько больших последних фотографий, которые Фадеев выслал мне, чтобы я загодя привыкла к его теперешней внешности. Так он сам сказал. Действительно, как узнать его после тридцатилетней разлуки? Конечно же, я бы его не узнала. Он вырос, наш Саша, пока был партизанским комиссаром, а за последующие тридцать лет стал удивительно красивым.　

Сложно мне было как-то представить нашу встречу.　

«…Здравствуй, Саша, вот она я, Ася, что играла тогда в мяч, а потом у Лии что-то там рассказывала…».　

И вот я увидела добрую и вместе искренне взволнованную улыбку и услыхала чуть срывающийся голос:　

— Здравствуйте, Ася!　

— Да. Это я, Саша.　

— Здравствуйте, Саша!　

И нет никакой скованности и напряженности. Все хорошо. Я встретила нашего Сашу. И одет он был просто, аккуратно, чисто, но костюм и туфли его были не новыми.　

Мы по-прежнему говорили друг другу «вы» и на «ты» перешли очень не скоро. Что ж поделаешь? Волосы у него были уже совсем седые, и было нам по пятьдесят лет.　

Но когда перебрали все подробности давних встреч, воссоздали цельные картины, полнокровные образы прошлого, тогда сквозь седины, сквозь измененные временем облики будто высветились молодые лица, и мы не уславливаясь, перешли на «ты»:　

— Ты, Саша, был недавно в Нью-Йорке. Не пытался узнать о Лии?　

— Нет, Ася, ты представляешь…　

И так далее.　

Подолгу нам разговаривать не довелось. Занятость Александра Александровича я и раньше представляла. Если, работая учительницей, депутатом горсовета, я крутилась, как заведенная, то как же приходилось ему?　

Фадеев все же нашел время пару раз навестить меня в санатории и проводить к поезду.　

И потом снова потекла ко мне в письмах его прекрасная повесть о нашей юности.