Девятнадцатый век подходил к концу. Надвигался век двадцатый. Почему-то многие ждали от него добрых перемен. Но еще не настал он. А вокруг семьи Голиковых и в ней самой начались сплошные несчастья.

Слегла Александра Матвеевна — жена Георгия Ивановича и мать пятерых детей. Что подсекло ее? Смерть четырех кряду младенцев? Простудная кухня? Только обезножила она, а потом разбил ее паралич.

Тогда же пришел в поздний час Вася, шепнул Машурке:

— Александра Фотьича жандармы забрали. Мы с Пашей Гуляевым подсмотрели.

После очередной поездки в лес передал Машурке конверт:

— Снеси Марии Конидьевне. Тебе удобнее. Ты у нее училась. Да чтобы никто не видел. Из рук в руки ей передай.

Высмотрев, что учительница одна дома, Машурка передала ей конверт.

Мария Конидьевна пригласила:

— Садись.

Распечатала конверт и долго читала большое письмо. Потом тоже долго сидела молча, смотрела за окно. Сказала Машурке:

— Знай, Машенька, в тюрьму не только лихой народ попадает. Очень хорошие, очень добрые, смелые, умные люди томятся в тюрьмах.

— Я давно знаю. Мне Вася рассказывал. И сам Александр Фотьич. Про декабристов. И у Некрасова об этом есть. Александр же Фотьич — добрый, хороший. Певун козлобородый — скверный. И жандармы.

Мария Конидьевна заявила твердо:

— Читки у меня будем устраивать. Только собираться будем так, чтобы никто не видел, никто не знал. Ты и Вася поможете мне собрать ребят и девушек надежных.

Но тут Васе и Машурке стало не до читок. Привезли домой отца со страшно искалеченной рукой. Работал он возле молотилки, и шестерни затянули его холщовый фартук. Закричал он, попытался оторвать фартук. Пока услыхали да остановили машину, сжевала она отцу руку.

Бабушка выправила кости, промыла и зашила отцу раны. Перевязала, поставила лубок. Руку не отняли, но стала она, как неживая, и совсем не переносила холода. Бабушка сшила зятю меховую беспалую до локтя рукавицу. Георгий Иванович прозвал свою изувеченную правую руку «барыней».

В поисках дохода семье нашел он такое дело: по договору с владельцами леса один участок нужно было расчистить под пахоту. Плата за работу — древесина. Примерился Георгий Иванович к участку: вроде невелик, а дров будет прорва. На продажу. Даже вывеску Георгий Иванович заказал: «Г. И. Голиков. Торговля дровами».

Ольга, Маша, Клавдя, кто-нибудь из теток жнут в четыре серпа хлеб. Бабушка пользует больную дочь свою Александру Матвеевну. Отец и Вася валят деревья в лесу (Георгий Иванович приловчился орудовать одной левой и с пилой, и с топором). Потом Сынок в работу впрягается, вместе с людьми тянет веревку, что накинута на пень с подрубленными корнями.

Вроде бы пошло дело на лад в хозяйстве. Но тут тетки, сестры болящей Александры Матвеевны, сотворили недоброе дело, от которого никому проку не было, лишь разлад в семье пошел. Подменили они вдвоем бабушку, мать свою, у постели сестры: бабушке давно в поле хотелось съездить. Александра Матвеевна уже память теряла. Вот и внушили ей сестры отписать в завещании (Георгий-то Иванович в свое время все имущество за женой оставил!) не на мужа, а на полный раздел между мужем, детьми и ими, сестрами Александры. В полубреду это сделала больная. Нотариус все печатями закрепил. Тут настало время попа звать.

Умерла Александра Матвеевна. Сорока одного года умерла. Овдовел второй раз уже престарелый Георгий Иванович. Осиротели дети…

И смерть жены, и бестолковое завещание выбили Георгия Ивановича круче, чем увечье. Не хозяином, а лишь опекуном детей своих был теперь он. Стал он силы терять и сноровку. Расчистка участка замедлилась. Появилась неустойка, нависли долги. Из доброго рачительного хозяина жизни своей быстро стал он обращаться в жалкого старика. Глохнуть начал и в отчаянии обратился к страшной и такой широкой на Руси утехе — к вину. На первых порах ясная голова его еще противилась зелью. Он учил Машурку торговать дровами:

— На плашку их складывай, не на ребро. Так плотнее будет. Без обману покупателя, честность дороже денег, дочка.

Потом стал раздражительно спешить с определением судеб детей своих. А какое было определение? Женить да замуж отдать.

Вася любил одну девушку, но окрутили его с другой. И тем кончилось, что обрел себе отец сына в собутыльники. Обманывали седобородый с рыжебородым себя винищем. Поскольку раньше и запаха его не знали, въелось оно в них болезненно. Поползло хозяйство по всем швам. Ольга выскочила замуж без отцовского благословения и упорхнула из ставшего постылым дома. Но Ольга хоть венчалась при родных, и кое-какую ей свадьбу справили.

А своевольная Клавдия подговорила младшую сестренку Паню вынести вечером за дверь узелок с платьишками, да и исчезла втихомолку. В доме такой раскардаш был, что отец лишь неделю спустя спохватился:

— Чтой-то я Клавдю не вижу?

Переполошились, навели справки. Доложили отцу:

— Убежала наша Клавдя с незнакомым нам человеком.

Отец запечалился.

— Зря тайком-то. Повенчали бы. Чего уж там выбирать?

— Венчать бы не получилось. Он, люди говорят, еврей.

— Ну хотя бы свадьбу собрали.

— Очнись! — взвились тетки. — Еврея, христопродавца, да в православный дом?!

Тут Георгий Иванович сам озлился:

— Нечто еврей не человек? И почему ему за каких-то стародавних анчуток грех нести?

Бабушка, она все знала, напомнила:

— У Христа мать еврейка была. Мария-то непорочная. Иль не знаете?

Уж тетки плевались, плевались. Потом крестились, крестились.

Еще дошел слух, что муж у Клавди парикмахер, И что Клавдю он приобщает к своему ремеслу.

Георгий Иванович окончательно насчет нее успокоился.

— Оно не так благородно, как с землей. Но зато работа чистая. К ним в основном господа ходят.

Был слух и об Александре Фотьиче. Видел его кто-то из сызраньских среди колодников.

Сам же Александр Фотьич, словно предвидя такую судьбу, рассказывал об арестантах на одном из чтений:

— Вы на них со злом не смотрите. Среди них есть много честных людей. Борцов за народное счастье.

Теперь, значит, сам Александр Фотьич пошагал под конвоем…