Во всей дружной семье Голиковых только тетки, мамины сестры, бывали сварливыми. И замуж повыходили, а все подолгу торчали в большом доме Георгия Ивановича.

Сидит тетка в углу и вдруг ни с того, ни с сего сердито вещает:

— Ужо придет антихрист. У праведных лики останутся светлыми, у грешников — почернеют. Глянь, Кланя, в зеркало. Глянь! Темнеют у тя круги под глазами.

Нервная Клавдя, сестра Машурки, — в крик до слез.

Или:

— Намедни вышла на рынок идти, а через дорогу — котище. Черный. Оглянулся, посмотрел на меня. Пришлось вернуться, Ольгу на рынок посылать.

Приехала Машурка в лес к отцу. Тетка-лесничиха в свой черед там кухарила. А лес вкруг голиковского поля умел делать эхо.

Машурка крикнула:

— Дурак!

— Урак! Рак! Ак! — откликнулся лес.

— Замолчь! — одернула тетка Машурку. — Леший-то подумает: ты его — дураком. Накажет нас.

Пошли Машурка и тетка по ягоды. Ягоды крупные, сочные. Машурка собирает их в корзинку, радуется и в рот не забывает класть. Вдруг кто-то завыл вдали. Протяжно так, противно. Тетка побледнела и лукошко бросила.

— Додразнилась-таки! И ягоды-то какие-то заколдованные. Не трожь их.

Подобрала юбки да в страхе бегом из леса. Страх заразителен. Дунула и Машурка за теткой вслед.

— Вы что? — спросил Георгий Иванович.

— Леший… воет… гонится! — задыхается от бега тетка.

— Вася, наточи-ка саблю, — приказал отец.

Вася сдернул со стены саблю, качнул ногой ход точила. Сначала ржа брызнула со стали, потом — искры. На серьезном лице Васи угадывалось веселье. Отец принял саблю, взял ее на плечо и провозгласил:

— С нами крестная сила!

— За веру, царя и отечество! — отозвался Вася и встал отцу в затылок.

Отец скомандовал:

— К лешему ша-а-агом марш!

«Войско» пошагало дурашливым парадным шагом. Вернулись с теткиным лукошком. Отец рассказал:

— Идем. Сидит. Волосатый, хвостатый, ягоды из лукошка лопает. Я ему: «Ты по какому праву, черт козлоногий, Нюрку с Машуркой напугал?» Он мне: «Извините, пошутил!» Лукошко вернул, а за ягоды велел кланяться.

Машурку от развеселого отцовского вранья смех забрал. А тетка обиделась.

К вечеру Машурке стало не до смеха. Вася позвал ее потихоньку:

— На нашу полянку сходим.

Там Вася вынул из-под лежака свою заветную сумку, показал сестре запечатанный большой конверт. Сказал: «Александр Фотьич написал. И велел передать Марии Конидьевне, если с ним случится что».

— Что с ним может случиться?

— Помнишь, как певун церковный к нам на чтение заглядывал?

Машурка помнила: приходил тот в своей знаменитой рубахе, расшитой нотами «Боже, царя храни».

— Думаю, певун не раз подслушивал. А певуна ребята видели с околоточным. Теперь чтения Александру Фотьичу запретили. Певун будет читать «Жития святых». Я на его чтения не пойду.

— И я тоже. Я про святых раньше его читала.