– Согласна!

– Навестить его можете прямо сегодня, в одиннадцать утра.

В больничный холл я влетела в 10.45! Кинувшись к лифтам, обнаружила, что один не работает, другой путешествует на верхних этажах. Ждать времени не было, и я рванула к лестнице. Когда, запыхавшаяся, с прилипшей ко лбу челкой, я наконец оказалась в коридоре отделения, часы на стене показывали 11.00! Внутри стояла тишина, пахло лекарствами и казенной едой. Я быстро пошла по коридору, выискивая нужную палату.

– Девушка, куда это вы так торопитесь? – послышался за спиной суровый окрик.

От дверей мужского туалета, на ходу поправляя форменную рубашку, в мою сторону спешил молоденький милиционер.

– Я к Замятину ...

– Посещения запрещены!

– Вам звонили по поводу меня.

Тщательно сверив мое реальное лицо с фотографией в паспорте, парень кивнул в конец коридора:

– Туда!

Палата, в которой лежал Замятин, оказалась совсем маленькой. На койке, укрытый до самого подбородка байковым одеялом, лежал человек. Он и так был очень стар, а марлевая повязка на голове и седая щетина на впалых щеках придавали ему вид совсем уж немощный. Старик, похоже, спал. Стараясь не шуметь, я на цыпочках подошла ближе и застыла, не зная, как поступить. Будить – жалко, уходить ни с чем не хотелось. На одно мгновение я отвела взгляд, а когда посмотрела снова, глаза старика были открыты.

– Я – Анна, подруга Наташи, и мне разрешили вас навестить!

На лице у него появилась тревога:

– А Наташа, почему не пришла?

– Ее услали в командировку! – бодро затарахтела я. – Такое невезение!

Взгляд старика оставался напряженным.

– У них все в порядке, – поспешила заверить я, понимая, что его волнует.

– Хорошо, – облегченно выдохнул старик.

– Проблема Олега решается. Собственно, еще и из- за нее Наташа и просила меня вас навестить.

Глаза Замятина тревожно расширились.

– Ничего страшного! Просто чтобы эту тему закрыть раз и навсегда, нужна ваша помощь.

Он не стал задавать вопросов, а молча ждал, что же последует дальше. Решив, что хитрить не имеет смысла, слишком он умен, я рискнула спросить в лоб:

– Откуда у вас дневник?

Старик посмотрел на меня и отвернулся к стене, давая понять, что эту тему обсуждать отказывается.

Анна

Домой я вернулась расстроенная. До чего же упрямый этот Замятин! Расстраиваться я могла сколько угодно, но ощущение, что время поджимает, заставило снова сесть за чтение.

«Вечером заехал Полли, а я ему о подземелье не рассказал. Не потому, что хотел утаить. Просто тогда пришлось бы рассказать и о связанных с ним планах! Накануне я целый день провел под землей, и у меня родилась мысль ходы не замуровывать. А Полли сегодня такой раздраженный, что, поведай я о своих планах, насмешек не избежать. «От кого собираешься прятаться?» – стал бы насмешливо допытываться он. А я бы молчал, смущенно отводя глаза. Объяснения у меня не было.

Вечер прошел спокойно, а на следующий день прибыли обозы. Наконец-то! Я уже начал опасаться, что из-за путешествия по разоренной Европе могу лишиться своих сокровищ.

Всю неделю мы распаковывали ящики. Я не отходил ни на шаг, беспокоясь, как бы что ненароком не попортили. Наконец все завершилось, и вечером я пошел по залам любоваться своими сокровищами. Переходя от одной вещи к другой, я наконец добрался до той, что считаю жемчужиной своей коллекции. Сколько ни гляжу на нее, а наглядеться не могу. Она услада моей души, и нет у меня ничего более ценного.

Утром послал нарочного с запиской к Полли. «Обозы прибыли. Приезжай!» Зная его характер, даже в дом возвращаться не стал. Очень скоро верхом на любимом жеребце Бодром во двор влетел Полли. Бросив поводья подбежавшему мальчишке, он закричал: «Ну, показывай!»

Осмотр прошел не так, как я ожидал. Я думал, Полли будет шумно выражать восхищение, отпускать столь обычные для него ехидные замечания, а он молчал. Когда он наконец обронил: «Что ж, вещи отменные. Рад за тебя», я не знал, что ответить. А Полли кивнул на притворенную дверь: «Там что прячешь?»

Когда он увидел мое сокровище, иначе как потрясением это назвать было нельзя. «Она само совершенство!» – благоговейно прошептал он, и я полностью был с ним согласен, хотя смотрел на нее совсем иными глазами. Не дождавшись ответа, Полли раздраженно фыркнул: «Ты хоть понимаешь, что за ценность попала тебе в руки?» – «Догадываюсь».

Полли расценил мой ответ как пренебрежение, надулся и торопливо отбыл. После этого мы с ним виделись только дважды и всякий раз ощущали неловкость. Оба делали вид, что все идет, как обычно, но Полли ни разу ни словом не обмолвился о моих приобретениях. Только однажды в сердцах бросил: «С такими средствами, как у тебя, легко любить прекрасное. Что приглянулось, то и купил! А ты попробуй в моей шкуре побыть! Средств кот наплакал, в доме сестра на выданье, женихи без приданого о свадьбе и слышать не хотят, и долгов немерено!»

Обвинения были несправедливы. Я никогда не кичился своим состоянием, а собирательство – всего лишь способ заполнить пустоту существования. Лекарство для израненной души. Я собирался объяснить это Полли, но стушевался, а потом пришло известие, что скончался дядя, и стало не до объяснений. Стремясь успеть к погребению, я спешно отправился в Петербург.

Когда после отпевания и похорон мы вернулись в опустевший дядин дом, ко мне приблизился дядин старинный друг Рунов и, взяв под руку, прошептал: «Пройдем в кабинет на пару слов». Полагая, что меня ждут обычные в таких случаях соболезнования, я подчинился с большой неохотой. Слишком велика была потеря, никакие слова не могли ее облегчить. Все разом переменилось, когда, плотно затворив за собой дверь, Рунов протянул мне бумагу. «Пришла в нашу канцелярию на имя государя, но я не дал ей ходу. Хотел прежде показать твоему дяде. Это нарушение правил, но я считал своим долгом его предупредить. Теперь дяди нет, значит, читай ты. Я не могу вечно держать сей документ у себя, нужно что-то решать».

Прочитанное стало для меня не меньшим ударом, чем смерть дяди. И не потому, что это оказался самый низкий донос, какой только можно было вообразить, а потому, что его написал Полли! На меня! «Подобные обвинения грозят крепостью, – донесся до меня озабоченный голос Рунова. – Если в этом есть хоть доля правды, тебе лучше бежать за границу». – «Нет! Это означало бы признать вину, а ее за мной нет». – «Что ж, тебе решать! Только бумаги вроде этой просто так не пишутся! Какова причина сей злобной выдумки?» Что я мог ответить? Нас с Полли связывала долгая, почти братская дружба. Он мог быть язвительным, раздраженным, сердитым, но таким...

По возвращении домой я потерял покой. Беспокоился не о себе. Я был уверен, Государь не позволит наказать дворянина без суда. Если даже на время следствия меня заключат в крепость, я это перенесу. А вот о моей драгоценности душа болела! Вдруг в мое отсутствие с ней что случится? Упокоился я только после того, как тайно спрятал ее в подземелье. Вернувшись в дом, налил бокал вина и стоя выпил. Мне было что праздновать. Будущее меня больше не страшило. Моя ценность теперь надежно укрыта».

Страницы, посвященные аресту Говорова, я, жалея время, просмотрела бегло. И чуть за это не поплатилась.

«Вот все и прояснилось! Сегодня ночью приехал Полли. Меня, одетого в смирительную рубашку, усадили на стул. Бывший друг стал передо мной и, покачиваясь на носках, холодно объявил: «Нам нужно поговорить». – «О чем?» – «О причинах твоих неприятностей». – «Считаешь это неприятностью?» Полли усмехнулся: «Могло быть и хуже. А так... Поведешь себя разумно – будешь жить почти как прежде. Свободы не обещаю, но отказа ни в чем не будет. А заупрямишься – пеняй на себя». – «Что ты хочешь?» – «Скажу! А ты не горячись, подумай, прежде чем отвечать. Не согласишься – обречешь себя на муки. Уж я постараюсь превратить твою жизнь в ад! Ты будешь страдать от унижения. Слово последнего дворового будет значит больше, чем твой приказ. Ты даже мелочь купить себе не сможешь, потому что я не дам тебе ни копейки из твоих же собственных денег. Если и этого окажется мало, я буду являться к тебе каждую ночь. И не для дружеской беседы! Тебя будут одевать в смирительную рубашку и бить. Ты будешь кричать, но никто тебе не поможет. Над тобой теперь один хозяин. Я! Нравится тебе такая перспектива? Если да, готовься к испытаниям, но я по старой дружбе советую уступить». Я бы в любом случае отказался, но то, что он потребовал отдать ему мою самую большую ценность, повергло меня в ярость. Я забился, пытаясь освободиться от пут. Не удержавшись на стуле, упал на пол. Полли приблизился ко мне и ударил сапогом в лицо. А потом, глянув сверху вниз, с притворным сожалением проронил: «Жаль, ноты сам выбрал свою долю».

Прочитав эти строки, я с недоумением подумала: «Что же они не могли поделить? Что за редкость появилась у Говорова, раз тлевшая внутри Петрищева зависть вдруг разом выплеснулась наружу?»

За окном уже светало, оставалось прочитать не так много, а ответа на этот вопрос я еще не нашла. От нехорошего предчувствия засосало под ложечкой. Думать о плохом во время работы – последнее дело, и, сделав над собой усилие, я вернулась к «Запискам». Стоило перевернуть страницу, как в глаза бросился странный почерк. Судя по характерным завитушкам, писал Захар, но как эта запись отличалась от предыдущих! Буквы крупные, неровные строчки загибаются вниз, наползая одна на другую...

«Нина, это письмо предназначено тебе. Ты вправе обвинить меня в том, что я не сдержал слова, но, заметь, я это делаю впервые после нашего расставания. Поверь, никогда бы я не нарушил твой покой, ежели б не обстоятельства. С каждой минутой моя жизнь близится к концу. Не подумай, что сгущаю краски. По характеру я оптимист, но тут надеяться не на что. Мне уже не оправиться. Знаю, потом произошедшее объявят несчастным случаем. Мол, Говоров сам виноват. Опрокинул на себя свечу, вот рубаха и вспыхнула. Пока подоспела помощь, он успел обгореть. Что ж, можно считать и так, ведь Полли действительно не собирался причинять мне большого вреда, подпаливая кожу на груди. Он просто хотел заставить меня говорить. Помнишь Полли? Ну так теперь он числится моим опекуном. Утомлять объяснением, почему это произошло, не стану. Если держишь в руках эту тетрадь, то уже знаешь. Для меня важнее, чтобы ты это письмо дочитала до конца. На днях я использовал свой последний шанс, предприняв попытку переправить тебе письмецо с камердинером. Он был последним, оставшимся со мной, надежным человеком. К несчастью, нам обоим не повезло. Его поймали и, требуя выдать письмо, запороли до смерти. А я снова оказался перед проблемой, как донести до тебя то, что волнует меня больше всего на свете. И, не видя иного выхода, принял решение записать письмо в дневник. А потом вся надежда на доктора. Уверен, Полли привезет того же, что и в прошлый раз: расширять круг посвященных не в его интересах. Доктор показался мне приличным малым. Согласится помочь спрятать дневник – хорошо, а нет, значит, все усилия были впустую. Суждено тебе найти мои записки – ты их найдешь. Нет, значит, такова Его воля. В любом случае мне ничего не остается, как положиться на Провидение. Теперь, когда все пояснения наконец даны, перехожу к сути.

Нина, если ты нашла эту тетрадь, значит, приняла наследство и стала хозяйкой в моем доме. Не поверишь, как я этого желал и как трудно мне каяться. Зная твой характер, лучше б промолчать, но я хочу уйти на тот свет с чистой совестью. Нина! В своем завещании я написал, что оставляю вам с сыном свое имущество с согласия твоего супруга. Я солгал! Предвижу возмущение, но умоляю дочитать конца. Да, солгал, но ведь только так можно было склонить тебя принять наследство из моих рук! Ты, конечно, спросишь, почему я выбрал именно вас, и тут же сама дашь ответ. Он лежит на поверхности, но он неверен. Моя любовь к тебе ни при чем! Я никогда бы не посмел обидеть тебя деньгами и никогда бы не унизился до такого сам. Мной двигали иные мотивы. После битвы под Бородином, наглядевшись на горы мертвых тел, я вдруг осознал, что завтра, может статься, убьют и меня. И кому тогда все останется? Многочисленным родственникам, которые и так не бедствуют? Не лучше ль обеспечить будущее мальчика? Он сын моего кузена, значит, принадлежит к роду Говоровых. Его отец геройски сложил голову под Бородином, сражаясь за Отечество. Я посчитал, будет справедливо, если, потеряв отца, он не будет знать нужды. Там же, под Бородином, я составил завещание. Нина, теперь, когда ты знаешь правду, не поддавайся возмущению и не отказывайся от наследства! Деньги оставлены не тебе – мальчику. Очень скоро тебе понадобятся средства для устройства его судьбы, так почему бы не воспользоваться моими? Тебя это ни к чему не обязывает. Написал последнюю фразу и снова слукавил! Одна просьба у меня к тебе будет! Отыщи то, ради чего была погублена моя жизнь. Где искать, поймешь, если вспомнишь наш с тобой последний разговор. Внимательно перечти записи, в них тоже скрыта подсказка. Что искать, узнаешь из бумаги, вложенной между страниц этой тетради».

Наташа

В глазах плавал красный туман, а над ухом гудел сердитый голос:

– Перестань вопить! Округу переполошишь!

Голос был знакомым, и я помимо воли открыла глаза. Передо мной стоял Димка и настырно допытывался:

– Ты что орать принялась? Не видела, что это я?

Я замотала головой. Говорить не могла: челюсти свела судорога.

– Я ж кричал.

Я заплакала. Не от страха – от облегчения, но Димка понял иначе и привлек меня к себе. Это было так приятно, что я заплакала еще горше. Димка не нашел в этом ничего странного и прижал меня еще крепче.

– Как ты тут оказался? – пролепетала я и все испортила.

Димка выпустил меня из объятий и, круто развернувшись, шагнул к телам у костра. Сначала наклонился над Суреном.