Из-за плохого настроения трудились с таким остервенением, что с работой справились быстрее, чем можно было ожидать. Освобожденный от мусора фонтан представлял собой литую чашу с патрубками для пуска воды по кругу и люком в центре.

– Ну и зачем мы горбатились? – язвительно поинтересовался Роман.

– Чтобы знать, что здесь находится! – отозвался Сурен, и по тому, с какой силой он вогнал лопату в землю, стало ясно, что его уже начинает выводить из себя постоянное брюзжание водителя. – Тащи лом!

Роман, что странно, рысью бросился выполнять приказание. Выхватив принесенный лом, Сурен попытался поддеть заржавевший край крышки. Она не подалась, и ему пришлось хорошенько поднатужиться, прежде чем крышка сдвинулась. Три головы, чуть не сталкиваясь лбами, склонились над открывшимся колодцем со скобами в стене.

– Неужели нашли? – выдохнул Роман.

– Посмотрим! – осадил его Сурен и скользнул вниз. Осмотр много времени не занял. – Это канализационный колодец, он никуда не ведет, – сообщил он, выбираясь наверх.

Анна

Судя по тому, что вскоре в Ольговку в сопровождение врача и десятка гайдуков явился Петрищев, донос возымел нужное действие. Бывший друг объявил Захару, что указом его величества над ним устанавливается опекунство. Опекуном назначен он, Аполлинарий.

Картину того, что произошло потом, прояснило вложенное в папку письмо врача:

«...обстоятельства данного дела имеют не совсем обычный характер. Представь себе, брат, я внезапно был вызван самим генерал-губернатором, и тот недвусмысленно дал понять, что над Говоровым должна быть установлена опека. «Высочайшее повеление, – сурово изрек он и погрозил мне пальцем. – К сожалению, сей человек принадлежит к знатной фамилии. Его домашний арест может вызвать в свете ненужные толки. Ваша задача – засвидетельствовать болезненное состояние ума Говорова».

Я Говорова никогда раньше не встречал, а он, оказывается, весьма хорош собой. Огромного роста, с приятными чертами лица и смоляными вьющимися волосами. А главное, он не произвел на меня впечатление сумасшедшего! Правда, услышав указ, впал в буйство, но его можно понять. Сообщение, что тебя объявляют сумасшедшим, лишают права распоряжаться собственным имуществом и сажают под домашний арест, любого бы привело в ярость. Его пытались скрутить, но этот гигант оказал столь яростное сопротивление, что усмирить его смогли только ударом по голове. Говоров потерял сознание, и тогда его уволокли прочь. Наблюдать эту сцену было страшно...»

Бегло пробежав глазами описание медицинских процедур, примененных доктором к Говорову, я натолкнулась на другой любопытный абзац:

«Подопечный был заперт в комнате, а мы пошли осматривать дом. На самом деле, брат, это не дом, а дворец, убранство коего меня поразило. Гобелены старинные, фарфор китайский, картины! Я не знаток, но даже мне понятно, что им цены нет! И содержится все, представь, в образцовом порядке! Слуги так вышколены, позавидовать можно. Если Говоров и сумасшедший, болезнь никак не сказалась на его способности быть рачительным хозяином».

Следующее письмо также было написано врачом, но полтора года спустя.

«Дорогой брат, тем, что я собираюсь рассказать, могу поделиться только с тобой. Не следовало бы, конечно, вовлекать тебя в эту историю, но молчать нет сил. Помнишь, меня приглашали в Ольговку? Так меня туда снова возили. Явился Петрищев и заявил: «Здоровье моего подопечного ухудшилось, нужна помощь». Помня, как выглядел Говоров в нашу прошлую встречу, я не очень ему поверил, но все же поехал. Как ты понимаешь, выбора у меня не оставалось. В слишком высоких сферах вершилась судьба несчастного Говорова.

В Ольговку приехали в сумерках. Всю дорогу с неба сеял мелкий дождь, соседство в лице Петрищева не радовало, и я, забившись в угол кибитки, дремал. Проснулся от окрика: «Кто?!» Высунувшись наружу, увидел, что рядом с кибиткой возвышается фигура гайдука. «Свои!» – раздраженно отозвался Петрищев. Когда мы въехали во двор, он неприветливо предложил: «Выходите, придется немного пройтись». Выбравшись наружу, я затоптался на месте, оглядываясь по сторонам. Увиденное меня потрясло. Прямо передо мной возвышался дощатый забор! Он стоял почти вплотную к дому и высотой достигал второго этажа. Входом в эту крепость служила небольшая дверь, запертая на замок. «Что это?» – не сдержавшись, воскликнул я. «Высочайшее повеление», – равнодушно отозвался Петрищев, доставая из кармана ключ. Я посмотрел на него с недоверием. Не может быть, чтобы наш всемилостивейший император был столь жесток! Не мог он в своем желании наказать Говорова зайти так далеко! Очевидно, отразившееся на моем лице сомнение было столь велико, что Петрищев посчитал нужным пояснить: «Это вынужденная мера. Скоро сами поймете».

После такого начала я уже был готов к неожиданностям, и все же царившее вокруг запустение меня поразило. Огромный дом был погружен в темноту, но даже так можно было разглядеть, что от прежней чистоты не осталось и следа. Пол закидан мусором, занавеси с окон содраны. А из тех богатств, что я видел в прошлый раз, не набиралось и половины. Стены, ранее сплошь завешанные картинами, теперь зияли пустотой. Из шкафов исчезла редкая посуда, древние гобелены растворились в небытие, старинное оружие пропало. «Много ж тут потаскали, вот только вопрос кто?» – думал я, украдкой оглядываясь по сторонам.

Миновав анфиладу темных комнат, мы наконец подошли к той, где горела свеча. Пропустив меня вперед, Петрищев бросил мне в спину: «Он должен жить!» Помещение, куда я попал, раньше служило кабинетом, теперь же напоминало тюрьму. Окна заколочены досками, на подоконнике громоздились тарелки с нетронутой едой, в углу валялись бинты, коими обычно привязывают к кровати буйных больных. Удручающую картину дополняли два крепких гайдука, замершие по обеим сторонам двери. Постаравшись взять себя в руки, я поинтересовался: «Где ж больной?» – «За ширмой».

В отгороженном закутке дух стоял непереносимый. От запаха одеколона и горелого мяса у меня закружилась голова. Я с ужасом глядел на лежащего без сознания Говорова. Постелью ему служила оттоманка, покрытая несвежим бельем. Одеяло отсутствовало. Да и разве можно было накрыть, не причинив страданий, это изувеченное ожогами тело? «Что тут случилось?» – просипел я, борясь с подкатывающей к горлу тошнотой. «Несчастный случай. Ночная рубаха загорелась от свечи». Говоров, до того пребывавший в забытье, вдруг очнулся. Повернув голову на голоса, он сначала прислушался, потом его лицо исказилось гневом, и он сделал попытку подняться. Каждое движение сопровождалось для него адской болью, но он упирался локтями в матрас и упрямо тащил свое огромное тело вверх в яростном желании сесть. Только такой здоровяк, как он, мог вытерпеть нечеловеческие муки, любой другой на его месте давно бы потерял сознание. Обнаженная, покрытая ожогами грудь ходила ходуном, из нее вырывалось хриплое дыхание, язык ворочался с трудом, но он все-таки сумел выговорить: «Иуда!» Сказал, словно плюнул, и тут же рухнул на постель. Физические силы покинули его, но дух оставался несломленным. Даже лежа, он продолжал сверлить Петришева ненавидящим взглядом. Понимая, что, пока тот находится рядом, осмотреть больного мне не удастся, я приказал: «Оставьте нас». Петрищев хотел возразить, но потом передумал и отступил за ширму. Говоров внимательно следил за нами. Стоило Петрищеву уйти, как он сделал нетерпеливый взмах рукой. Не понимая, чего он хочет, я неуверенно спросил: «Мне тоже уйти?» Лицо больного исказилось раздражением. Мотнув головой в знак отрицания, он снова дважды повел кистью руки в сторону двери. При этом так выразительно смотрел на меня, что я помимо воли догадался: он просит удалить всех из комнаты. Показав кивком, что понял, я официальным голосом позвал: «Господин Петрищев!» Тот тут же материализовался рядом. «Мне нужны чистые простыни, лохань горячей воды и коровье масло. И прикажите, чтобы не мешкали, времени и так потеряно много!» – «Быстро не получится, из прислуги в доме осталась только кухонная девка». – «Ждать не намерен, – отрезал я. – Не для того проделал такой путь, чтобы пациент умер у меня на руках. Состояние критическое, если нет прислуги, пускай этим займутся гайдуки». Видно было, что Петрищеву не хочется оставлять меня наедине с Говоровым, но дело не терпело отлагательства, и он смирился. «Выполняйте!» – раздраженно приказал он гайдукам. Те вышли из кабинета, а секундой позже и сам Петрищев, поколебавшись, последовал за ними. Как только дверь закрылась, Говоров поманил меня к себе. «Тетрадь под подушкой. Спрячьте. Она не должна достаться Петрищеву», – лихорадочно блестя глазами, прошептал он. Дивясь, откуда у него берутся силы командовать, я сунул руку ему под голову и нащупал твердый предмет. Боясь причинить страдания, осторожно потянул к себе... «Дергайте!» – подстегнул меня Говоров. Я подчинился, и у меня в руках оказалась переплетенная в красную кожу тетрадь. К концу вложенной между ее страниц закладки были привязаны металлический штырь и медальон. Поначалу, подгоняемый Говоровым, я действовал не задумываясь, а тут испугался. Дальше как быть?»

Наташа

– А я предупреждал! – злорадно процедил Роман. – Столько сил зря потратили! А все потому, что дуру слушаем!

В отличие от Романа я огорчения не чувствовала. Чем дольше будем искать, тем больше проживу. Что касается Сурена, то он своих чувств не показал.

– Собирайте инструменты – и к озеру! – как ни в чем не бывало скомандовал он.

«Павильон» встретил нас залежами мусора и сорняками.

– Ни фига себе, – присвистнул Роман, и это было последнее, что он сказал. Потом ему стало не до разговоров. Рвать сорняки на грудах битого кирпича оказалось тем еще занятием. Солнце палило нещадно, а от вырванных с корнем сорняков клубами поднималась мелкая пыль. Она забивала глаза, нос, горло и заставляла постоянно кашлять. К моменту, когда все было убрано, костяшки рук оказались сбиты до крови, пот катил градом, а главное, адская работа была проделана впустую. Плиты пола оказались пригнаны одна к другой так плотно, что с надеждой обнаружить схрон пришлось распрощаться.

– Опять пролетели! – ехидно прокомментировал Роман, не упускавший возможности сказать гадость.

Поскольку идея искать в этом месте принадлежала не мне, я со спокойной совестью повернулась к мужчинам спиной и спрыгнула на землю.

– Куда? – сердито поинтересовался Сурен.

– Пойду отдохну.

– Во умная! – моментально взъерепенился Роман. – Мы, значит, при деле, а она отдыхать!

– Отдохни и ты! – огрызнулась я и направилась в сторону ближайших кустов.

Тут осерчал Сурен:

– Вернись! Забыла, зачем тебя привезли? Ты должна помогать! Старайся! Это в твоих интересах.

Я сидела на траве, разглядывала маячивший перед глазами «павильон» и сожалела о том, что сорвалась. Зря я дразнила Сурена! Если он решит, что от меня никакой пользы, прикончит не моргнув глазом. Мысль была неприятная, и я, как могла, старалась от нее отвлечься. Скользя взглядом по стенам, пыталась понять, что меня так смущает в пропорциях «павильона». В конце концов, не выдержала и спустилась по откосу к воде. Вот оно что! «Павильон» оказался врезанным в откос, и его цокольный этаж был виден только с озера!

– Сюда! – закричала я.

Две головы высунулись из окна надо мной, и та, что принадлежала Сурену, мрачно поинтересовалась:

– Чего кричишь?

– Смотрите, что я нашла!

От радости, что могу продемонстрировать свою полезность, мне не стоялось на месте.

– Опять что-то выискала! – раздраженно прошипел Роман.

– Сами же упрекали, что не помогаю!

Через минуту оба топтались на берегу рядом со мной.

– Ну и что?! – привередничал Роман.

– Нужно осмотреть! – постановил Сурен.

Нижнее помещение «павильона» оказалось огромным, и, не считая слоя мусора на полу, в нем ничего не было. Единственное, что вызывало интерес, – это полукруглые ниши в стенах.

– И чего мы сюда приперлись? – обрушился на меня со всей страстью своего склочного характера Роман.

Зарождающуюся ссору пресек Сурен.

– Простучи стены, – приказал он, вручая Роману молоток.

Сорвав на мне раздражение, тот приказу подчинился. Сначала я наблюдала за ним, потом мне это надоело, и я принялась гадать, откуда на стенах взялись выбоины. Следы от пуль или местные шалили? К определенному решению прийти не успела, потому что из дальнего угла раздался торжествующий вопль Романа:

– Сурен, зубило!

Никогда бы не подумала, что наш водитель способен на сильные чувства, если это, конечно, не злость и не лень!

Роман стоял на коленях перед нишей и яростно колотил по одному из камней. Ему пришлось повозиться, прежде чем камень из стены выпал. Не обращая внимания на кровавые царапины, он по локоть сунул руку в образовавшееся отверстие.

– Коробка! Металлическая! – прохрипел Роман.

Проржавевшая банка, которую он достал, очень походила на ту, в которой моя бабушка хранила чай. Трясущимися руками Роман прижал ее к груди и нервно заскреб ногтями по крышке.

– Отдай! – раздался окрик Сурена.

Роман вздрогнул и сделал невольное движение спрятать коробку за спину, однако вовремя опомнился. Сурен достал из кармана складной нож и кончиком лезвия поддел крышку. Она со звоном упала на каменные плиты.

– Рубли, серебряные, – удовлетворенно произнес Сурен.

Анна

Письмо доктора меня заинтересовало, и теперь я читала, не отрываясь.

«Не зная, куда деть тетрадь, я замешкался, но Говоров подсказал: «В библиотеку! Дверь за ковром». Признаюсь, братец, давно уже я не двигался с такой шустростью. «Спрячьте хорошо, он будет искать», – уже в спину напутствовал меня Говоров.

В большой зале, сплошь заставленной шкафами, я выдернул с полки первый попавшийся том и безжалостно выдрал из него часть страниц. Листы рассовал по карманам, а на их место вставил тетрадь. Я был уверен, обнаружить этот том среди нескольких тысяч других Петрищеву будет нелегко.