– Неужели дела так плохи?

– Хуже некуда! – мрачно отозвался босс. – Твоя отговорка его не удовлетворит. В письмах недвусмысленно указывается, что в Ольговке было спрятано нечто ценное, и он хочет получить от нас ответ, что же это такое! Ясно?

Разом вспомнив рассказ Любы о том, как с нее требовали вернуть письма, я ахнула:

– Вы знаете про письма?!

– Конечно, он мне их показывал.

– А к нему они как попали?

– Купил по случаю.

Начиная понимать, как все на самом деле складывалось, я осторожно поинтересовалась:

– А обратиться к Шенку не вы ли своему знакомому порекомендовали?

– Ты имеешь в виду того парня из архива, что поисками документов занимался? – с явным неудовольствием спросил Павел Иванович, и я, знающая его до донышка, поняла: эта тема ему неприятна. – Я! Ну не именно его, я этого Шенка в глаза не видел, просто посоветовал договориться с каким-нибудь музейщиком, чтобы тот поработал с архивом. Только, знаешь, Шенк меня мало волнует. Тут другая проблема! Как сказать, что клада в Ольговке может и не быть? Он, не дай бог, решит, что я его себе присвоил! Тогда мне не жить.

Последняя фраза прозвучала, как приговор. Не жить – это действительно серьезно. Павел Иванович никогда не был склонен к панике и даже на самые критические ситуации предпочитал смотреть с легкой долей иронии, утверждая, что паника мешает трезво мыслить, а тут... не жить!

О чем в тот момент думал Павел Иванович, можно было только догадываться, а у меня появился вопрос. Очень важный.

– Вы в курсе, что Шенк погиб?

– Да, – ворчливо признал он. – Только тут он сам виноват. Дела так не делаются. Раз уж подписался, так, будь добр, выполняй. А Шенк вдруг заупрямился и наотрез отказался делиться добытой информацией! С ним пытались мирно договориться, но он уперся. Предлагал вернуть аванс и забыть об этом деле навсегда. Наивный! Кому нужны те деньги? Тут результат важен! А мой знакомый – парень серьезный и таких номеров не прощает. Правда, после того случая дело застопорилось. Архив исчез, найти другого помощника в архиве не получилось, у того человека более серьезные заботы появились... И вдруг по Москве пошел слух о зарытых в некоей усадьбе сокровищах! Он решил, речь идет об Ольговке, явился ко мне и потребовал помочь!

– И вы согласились!

– Он мне выбора не оставил!

– Пусть так! Меня зачем под это подписали? Понимали же, что подставляете!

– А кому, кроме тебя, я мог довериться? – раздраженно фыркнул Павел Иванович. – Сам я уже стар для таких дел!

– И я, выходит, надежд не оправдала.

– Ты проблему создала! Что я теперь ему скажу?

Рассуждения Павла Ивановича меня не шокировали. Слишком хорошо я его изучила. Мой учитель злился! На себя! За то, что позволил втянуть себя в сомнительную историю. Он ведь не дурак и понимал, что в их с Шенком ситуациях просматривалось много общего. Павел Иванович подписался под ту же работу и, как Шенк, ее не выполнил. Если Павел Иванович заявит, что ничего узнать не удалось, его таинственный знакомый решит, что старик темнит. А значит, и конец Павла Ивановича ожидал такой же, как Шенка. Мне было жаль бывшего шефа, но себя я жалела больше. Этот разговор окончательно укрепил меня в уверенности, что нужно уйти в сторону. Я уже собралась сообщить об этом, но Павел Иванович спросил:

– Ань, ты ж меня не бросишь?

И от этого жалкого старческого голоса вся моя с таким трудом накопленная решительность мигом испарилась. Скрывая жалость, я огрызнулась:

– Не брошу!

Наташа

Едва въехали во двор усадьбы, как Сурен достал мобильник.

«Армену будет докладывать», – решила я, выбираясь следом. Разминая затекшие с дороги ноги, я стала оглядываться вокруг. В дальнем конце двора возвышался сложенный из белого камня дом. По обе стороны главного здания стояли двухэтажные флигели. В единое целое комплекс соединяли декоративные аркады с остатками балюстрад. Все строения пребывали в плачевном состоянии: выломанные рамы, провалившиеся стропила, обрушившиеся перекрытия. Усадьба до сих пор не исчезла с лица земли только потому, что ее стены были сложены на совесть. Забыв о своих спутниках, я побрела к дому. Постояла у основания лестницы, коснулась рукой перил и осторожно стала подниматься. Один шаг, другой... Пологие ступени услужливо стелились под ноги, отполированный камень приятно холодил ладонь. Добравшись до дверного проема, заглянула через порог и разочарованно отпрянула. Ничего, кроме битого кирпича и развороченной земли, внутри не увидела. Невольно я подумала о людях, которым этот дом когда-то принадлежал. Они здесь горевали, радовались, мечтали, разочаровывались. В общем, жили. А потом им пришлось уйти! Покинуть все, что было дорого, и уйти! Потому что они вдруг стали чужими в своей стране. Потому что экспроприация и то, что они привычно считали своим, им больше не принадлежало. Я почти ничего не знала об этих людях, в дневнике было написано так мало, но мне стало их жаль.

– Спускайся! – донесся снизу голос Сурена.

Чувствуя себя предательницей, я повернулась к дому спиной. Стоило оказаться у подножия лестницы, как поджидавший меня Сурен развернулся и нырнул в арку. Шепотом костеря его неуемную энергию, я понуро потащилась следом. И неожиданно для себя оказалась на сказочном лугу. Густая зелень, щедро расцвеченная золотыми головками цветов, казалась нереальной. Хандру как рукой сняло.

– Красота какая! – не в силах сдержать восторг, крикнула я в спину Сурену. А он даже головы не повернул, чурбан.

Тихо костеря Сурена, я не забывала двигаться вперед. Особо не торопилась, но и явно не саботировала. Сурен умел держать себя в руках, но неповиновения он бы не потерпел. Когда я наконец добралась до строения на берегу, он уже обследовал стены. Здание было небольшим, одноэтажным и очень нарядным. Оконные проемы украшали кокошники, опирающиеся на витые колонны. Обращенный к главному дому фасад венчался крутым фронтоном с овальным окошком в центре. Если не считать отсутствующей крыши, окон и дверей, то сохранился дом неплохо.

– Как думаешь, что тут было?

– Павильон или чайный домик.

Сурен взглянул на меня через плечо. Впервые за время нашего знакомства я уловила в его глазах искру интереса.

– Откуда знаешь? Бабка рассказывала?

– При чем тут бабка? – возмутилась я. – Что она могла знать, если ни разу здесь не бывала? Я архитектор, и здания – моя специальность. Если хочешь, могу тебе кое-что рассказать. Как думаешь, почему он тут стоит? Да потому, что в те времена было принято украшать парк...

– Меня этот дом интересует только с точки зрения полученного задания, – оборвал меня Сурен. – Могли здесь спрятать клад?

– Вполне!

То, как легко я с ним согласилась, Сурену не понравилось. Он подозрительно покосился на меня, проверяя, не издеваюсь ли. Издевалась, но на него глядела честными глазами.

– Пошли дальше!

– Теперь куда?

Сурен кивнул в сторону деревьев на другой стороне луга. Не понимая, что он собирается там найти, я тем не менее покорно затрусила следом. Как оказалось, прав был Сурен, а не я. Среди разросшегося парка, надежно укрытая от посторонних глаз, стояла церковь. Невысокая, одноглавая, сложенная из грубо отесанных блоков. И очень древняя. На это указывала и ее форма в виде куба, и щелевидные окна в верхней зоне стен, и чудом уцелевший рельеф единорога над входом. Пока я разглядывала храм, Сурен подошел к двери и подергал. Она оказалась запертой, и он не стал упорствовать.

– Потом еще вернемся, – решил он, круто развернулся и двинулся в обратном направлении. Сурен шел легко и, казалось, совсем не чувствовал усталости, а я уже тащилась из последних сил. Неудивительно, что, когда добрались до перекинутого через речку моста, от которого остался только металлический настил на массивных каменных опорах, я вздохнула с облегчением. Ступить на него решился бы разве что безумец. Сурен, похоже, к ним не относился.

– Возвращаемся! Перекусим – и за работу.

– Может, завтра?

Сурен посмотрел на меня долгим взглядом:

– Забудь. Если хочешь жить, моли Бога, чтобы клад мы нашли.

И что странно, в его голосе прозвучали нотки сочувствия.

Анна

В очередной раз смалодушничав, я отрезала себе путь к отступлению. Теперь, если б и захотела, бросить расследование уже не могла. Случись что со стариком, меня бы потом совесть замучила. Оставалось садиться и срочно разбираться с привезенными из монастыря бумагами.

В наследство от Шенка мне досталась объемистая коробка с наклейкой «Материалы к главе о 3. Говорове» с несколькими увесистыми папками внутри. Для начала я бегло проглядела их все, и сразу стало ясно: если Шенк и собирался писать книгу, то приступить к ней не успел. Все собранное в папках являлось скорее подготовительным материалом, чем законченной рукописью. Часть страниц была исписана почерком самого Шенка, остальное представляло собой официальные ответы на запросы в различные архивы и копии документов. Объединяло это пестрое собрание бумаг одно то, что все они касалась Захара Говорова.

Открыв первую папку, стала быстро просматривать одну страницу за другой. Захар родился в имении Ольговка. Рано стал сиротой. Заботу о мальчике взял на себя дядя, сенатор, управляющий одной из столичных канцелярий. Человек умный, образованный, к воспитанию племянника он отнесся с большой ответственностью. Поскольку питомец отличался любознательностью, опекун взял мальчику учителей. Захар надежд дяди не обманывал, учился легко, но по-настоящему интересовался только историей искусств. Дядю художественные наклонности племянника не огорчали. Конечно, племянник легко мог бы сделать блестящую карьеру, но если у него нет желания служить, так и не нужно. Нищета племяннику не грозила.

Когда Захару исполнилось семнадцать, в целях расширения кругозора дядя отправил его в Европу. Поездка рассчитывалась на год, но Захар пробыл за границей почти два. На целых восемь месяцев задержался в Италии.

Вернулся в Россию в 1809-м. Уезжал налегке, а теперь за ним тянулся обоз с картинами, мраморными изваяниями и посудой.

Зиму Захар прожил в Петербурге, в доме дяди. Свет принял его приветливо. Мало того, что молодой Говоров был родовит и хорош собой, так ведь еще и богат! Отличный кандидат в мужья столичным невестам! Зимний сезон Захар провел весело. Чуть ли не каждый день визиты, балы, маскарады, а к весне вдруг засобирался в Ольговку. Дядя его не удерживал, нрав племянника знал хорошо: если тот что решил, будет стоять на своем до конца.

Война с Наполеоном застала Говорова в имении, и тут проявилась еще одна черта его характера. Он подал прошение императору разрешить ему на свои средства создать полк. Всемилостивейшее позволение было дано, и молодой человек с головой окунулся в хлопоты. Средств не жалел, все делал с размахом. Амуниции и оружия было закуплено столько, что значительную его часть пришлось оставить в имении. Боевое крещение полк получил на Бородинском поле, где стойко выдержал натиск обстрелянной армии французов. Потом было еще много сражений, и во всех Говоров проявлял незаурядную отвагу. Когда полк дошел до Парижа, за его создателем уже закрепилась слава сорвиголовы.

В 1815 году заграничный поход закончился, Захар вышел в отставку и вернулся в Ольговку. Местное общество встретило завидного жениха с распростертыми объятиями, но он, сделав ряд обязательных визитов, уединился в имении. Первое время его пытались вовлечь в светскую жизнь, но, когда он все их вежливо отклонил, по округе поползли слухи. Чтобы разузнать, что же происходит на самом деле, наиболее любопытные отправлялись с визитом в Ольговку. Назад возвращались разочарованные. Ничего необычного в имении не происходило. Захар занимался хозяйством. На вопросы о затворничестве отвечал, что мучается сильными головными болями после сабельного удара неприятеля.

В 1819 году Говоров погиб в результате несчастного случая. На тот момент ему было двадцать девять лет.

«Ничего необычного, – размышляла я. – Но ведь должно же быть что-то! Даром, что ли, и Шенк, и тот неизвестный вцепились в архив мертвой хваткой!»

Повздыхав для порядка, снова взялась за чтение. Если я хотела узнать тайну Говорова, ничего другого не оставалось. Шенк был педантом, поэтому, начав с основных этапов жизни Захара, далее каждый из них разрабатывал уже детально. Сначала шли детские письма, которые Захар писал дяде в Петербург. Их присутствие в папке можно было объяснить только чрезмерной добросовестностью Шенка, а вот письма из Европы представляли больше интереса. Повзрослевший Захар писал не только дяде, но и оставшимся на родине друзьям. Это было не то, что меня действительно интересовало, но могло пригодиться. Письма дяде больше напоминали отчеты, послания к друзьям выглядели иначе. Шутливый тон, фривольные подробности и ни следа от той благонравности, которую он так старательно демонстрировал дяде. Девушки, интрижки, пирушки, дуэли. Обычный молодой повеса, вырвавшийся на свободу из-под опеки родни. Из всех друзей особенно часто Захар писал другу и соседу по имению Аполлинарию Петрищеву. Называл его Полли и честно отчитывался во всех шалостях.

День уже клонился к вечеру, когда я наконец закончила разбирать письма европейского периода и перешла к военным. Тут адресатов было всего двое, дядюшка и Полли. И письма стали иными. Короткие, сухие, а между строк отчетливо читалась усталость. Сражения, смерть, разоренные земли, по которым движется армия... Веселее выглядели послания из Парижа. Сказывалась эйфория победы и близкое возвращение домой. Теперь Захар писал о встреченных в Париже знакомых, о парижанках. Писал легко, с юмором, но вскользь. Основное место отводилось сделанным во Франции приобретениям. Вот где чувствовалась настоящая страсть! Все свободное время Говоров посвящал походам по антикварным лавкам и аукционам. Его письма редко обходились без слова «купил». «Купил на аукционе отличнейшую картину. Пришлось дать двойную цену, но она того стоит», – сообщает он в одном письме. «Едва вернулся домой и уже спешу поделиться с тобой, Полли, радостью, – пишет в другом. – Знаю, ты способен понять мой восторг, ведь и сам такой же сумасшедший, как я. Представляешь, мне удалось купить редчайшую книгу! Рукописные «Жития святых», которые принадлежали Марии Медичи. Говорят, она читала ее всякий раз, когда замышляла очередное убийство. Ну скажи, разве я не молодец? Так расстарался! Эта книга станет жемчужиной моей коллекции. Вряд ли у кого в России еще найдется такая. Ты умрешь от зависти, когда увидишь ее!»