– Привет, войти можно?

Наташа глядела на меня сквозь приоткрытую дверь, и на ее лице читалось смятение.

– Анна? Как вы меня нашли?

– У Антона адрес вытребовала. Он позвонил сегодня и рассказал о вашей беде. Я представила, как вам тут одиноко, и решила составить компанию.

Компания Наташе была не нужна. Чтобы это понять, к гадалке ходить незачем, но я шагнула вперед, и она отступила.

– Ого, кто-то тут неплохо повеселился, – заметила я, оглядывая разоренную прихожую. Наташа дернулась и одарила меня возмущенным взглядом. – Это не бесцеремонность, а защитная реакция, – ответила я на невысказанный упрек. – Нужно держать удар, иначе сломаешься.

– Откуда вы знаете, такая благополучная...

– Одна видимость! – отмахнулась я, осторожно пробираясь между книг на полу. – На самом деле я и голодала, и по чужим углам скиталась. Много чего было, замаешься слушать. И к вам я не за этим явилась. Говорите, чем помочь!

Двигающаяся следом за мной Наташа вздохнула:

– Сама потом все сделаю. Давайте поговорим.

– Если вам это нужнее...

Мы вышли из темного коридора на свет, и я наконец смогла рассмотреть Наташу. Вид у нее был убитый.

– Я все думаю почему это случилось? – проговорила Наташа. – Знаете, к какому выводу пришла? Из-за дневника! И это самое обидное! – Не понимая, что она хочет сказать, я покосилась на нее. Мой взгляд вызвал у Наташи раздражение. – Вдумайтесь! Его чуть не убили из-за того, чего в природе не существует!

– А вы проверяли?

– Что?

– Проверяли, есть дневник или нет?

– Я и так знаю! Олег сказал, он в столе лежит. Вот тот стол! Ящики в нем никогда не запирались, и я тысячу раз в них рылась!

Стол я и сама заметила. Сразу, как только в комнату вошла. Остальная мебель была добротной, но интереса не представляла. Импортный ширпотреб, купленный в шестидесятые годы, а вот стол – любопытный. Прямоугольная столешница с закругленными краями покоилась на двух массивных тумбах. На наружной стороне каждой из них вырезано по кариатиде, поднятыми руками поддерживающими столешницу. Каждая тумба снабжена ящиками с бронзовыми витыми ручками.

– Середина восемнадцатого века. Откуда он у вас?

Наташа безразлично проронила:

– Понятия не имею.

– Можно взглянуть? – Лицо у Наташи вытянулось. – Я ничего не трону! Хотя, если вы мне не доверяете...

Наташа смутилась и густо покраснела:

– У меня и в мыслях не было... Смотрите...

Благодарно кивнув, я подошла к столу и присела перед ним на корточки. Сначала просто смотрела, потом поочередно вытащила все ящики и ощупала внутренние стенки тумб. Когда это ничего не дало, принялась простукивать царгу. Она была украшена бронзовой мордой льва в окружении гирлянд из листьев и выглядела очень солидно. Поразмышляв, нырнула под стол и занялась листом фанеры, прикрывающим царгу снизу.

– Что вы делаете?

Высунув голову, я посмотрела на Наташу снизу вверх:

– Меня эта царга смущает. – Перехватив непонимающий взгляд, пояснила: – Я говорю о раме, к которой крепится столешница. Стоял бы он на ножках, вопросов не возникло, но столешница опирается на тумбы, зачем еще царга?

Покончив с объяснениями, я переключилась на бронзовую накладку. Начав с одного конца, добросовестно прошлась по всей длине, но каждая деталь сидела на своем месте мертво. Сердито хмыкнув, оставила листья в покое и перешла к львиной морде. Несмотря на миниатюрность, на фоне изящной растительности она выглядела тяжеловесно. И это наводило на мысль, что помещена она тут неспроста. Однако сколько я ни пыталась повернуть ее вокруг оси, морда не поддавалась. Тогда я попыталась нажать. Результат оказался тем же. Не желая сдаваться, я стала пробовать разные комбинации. Два нажатия и одно. Пролет! Одно и два. Результат тот же! Два и еще два. Щелчок – и передняя планка царги, до того казавшаяся закрепленной намертво, откинулась

– Есть!

Я неплохо знакома со старинной мебелью и была уверена, что в таком столе обязательно должен находиться потайной ящик, потому что в прошлые времена люди дорожили своими секретами не меньше нашего. Запустив руку под столешницу, я извлекла на свет плоскую металлическую шкатулку. Светлый металл от времени потемнел, но на крышке по-прежнему была видна гравировка. Стоящие на задних лапах львы держали щит с затейливо изогнутой буквой «Г» и короной.

– Что это? – севшим голосом спросила Наташа.

– Сами не догадываетесь? – отозвалась я, откидывая крышку.

Внутри лежала тетрадь! Я осторожно достала ее и открыла на том месте, где была закладка. Пожелтевшие хрупкие листы были исписаны изящным, слегка вытянутым почерком. Чернила давно выцвели, и некоторые слова читались с трудом. В глаза бросилась дата: «12 февраля 1918 г».

«В округе неспокойно. До города несколько верст, а проехать их теперь целая проблема. На дорогах бесчинствуют дезертиры и мародеры...»

– Отдайте! – твердо произнесла Наташа и, шагнув вперед, вырвала тетрадь у меня из рук. – Раз дедушка спрятал, значит, не хотел, чтобы ее читали!

– Может, и так, только это было тогда, а теперь все переменилось, – ничуть не обидевшись, заметила я. – И будет лучше, если вы ее прочтете.

– Зачем?!

– Раз за ней охотятся, вы должны знать, что их привлекает. Успешнее будете сопротивляться.

Наташа поколебалась, потом с неохотой признала:

– Вы правы. Извините.

– Пустяки. Это все нервы, – равнодушно отозвалась я, потому что в тот момент меня интересовала только тетрадь.

Наташа уселась на диван, я примостилась рядом и, вытянув шею, заглянула ей через плечо.

«...Тетя волнуется, от Феликса уже месяц нет известий. Утешаю ее тем, что от Макса и Николеньки писем нет еще дольше.

Сегодня утром тетя приказала подать лошадей. Ре-, шила отправиться в город, послушать, что говорят. Вернулась поздно, встревоженная. Рассказывает, в городе идут обыски, на всех углах митинги, ораторы призывают жечь усадьбы.

20 февраля 1918 г. Проснулась в великолепном настроении. Такое солнце за окном, что хотелось плакать от радости. Самым серьезным образом! Как была, в ночной рубашке кинулась к окну, но тут вошла няня и все испортила. Принялась ворчать, что стою босыми ногами на полу. Не ушла, пока не заставила меня одеться.

От Феликса целых два письма. Сообщает, что пока жив и здоров. Тетя вся светится. Я за нее рада. Хотела бы и я также получить весточку от мужа или брата. Но от Николеньки вестей нет уже три месяца, а последнее письмо от Макса получили еще летом. Не так я представляла замужнюю жизнь. Сейчас смешно вспоминать те глупые фантазии! Наивная, не знала, что нас всех ждет! А ждала война, разлука с мужем через несколько месяцев после венчания, редкие письма и бесконечное одиночество.

28 февраля 1918 г. Идут разговоры, что с германцами мы уже вовсе и не враги. Я плохо понимаю, чем это нам грозит, но может статься война наконец закончится, наши близкие вернутся домой и все будет хорошо? Дядя Миша уверяет, что хорошо уже не будет.

В газетах публикуют один декрет за другим, их так много, что это сбивает с толку. Новая власть объявила, что желающим переменить фамилию и звание надо пожаловать в городскую управу и подать прошение. Зачем? Разве можно отречься от себя?

Maman не вышла к чаю, отговорилась головной болью, но, думаю, это из-за Николеньки. Отсутствие писем сильно ее беспокоит.

Весь день мы с maman занимались хозяйством, а когда стемнело, велели заложить лошадей и отправиться к Петрищевым. Подмораживало, скрипел снег под санями. У лошадей морды покрылись инеем. А колокольчик звенел так печально! В Глебовском было тепло и уютно. В гостиной пылал камин, и вся компания собралась около него. Софья Ивановна, как всегда, мила и внимательна. Мне нравится, что у них не говорят ни о хозяйстве, ни о политике. Последнее время, куда ни приедешь, везде одни и те же разговоры, а тут беседуют исключительно об искусстве. Петрищевы им живут. Куда ни глянешь, везде картины. И не мазня доморощенных художников, и даже не работы столичных живописцев, а шедевры. По рассказам Сергея Николаевича, его прадед скупал эти полотна по всей Европе. Он был страстным ценителем прекрасного и тратил огромные деньги на произведения искусства. В Глебовском витрины забиты старинным фарфором редкой красоты, а собрание холодного оружия вообще считается уникальным. У Софьи Ивановны и Сергея Николаевича уже нет тех средств, что были у их пращура, и новых приобретений они не совершают, но то, что им досталось в наследство, хранят бережно.

6 марта 1918 г. Газеты сообщают, мы сдаем один город за другим. Армии нет... С одной стороны немцы, с другой румыны... Что происходит – непонятно. Все мои мысли заняты Максом и Николенькой. Писем по-прежнему нет. Душа изболелась, одно утешение – няня. С ней можно и поговорить, и поплакать. Maman подобных разговоров не поощряет, и, если бы я не видела, как она постарела за последние месяцы, решила бы, что ей все равно. Не все равно, просто характер не позволяет проявлять чувства на людях. Она и от меня того же требует, только я куда как слабее и от жалоб удержаться не могу.

13 марта 1918 г. К обеду приехал сосед и рассказал, что сегодня в Глебовском крестьяне постановили имение отобрать! Бедная Софья Ивановна! Бедный Сергей Николаевич! Они столько сделали для своих крестьян – и вот какова благодарность! Сразу после обеда, который затянулся из-за разговоров, мы все отправились в Глебовское. Странно, но дом изменился. Кажется, темная туча опустилась на него. Хмуро смотрят лица с фамильных портретов. Погребально стучат часы, отсчитывая последние мгновения жизни замечательного дома. На вопрос о сходе Софья Ивановна пожала плечами: «Это не только у нас, в Покровском тоже был сход. И тоже постановили громить усадьбу». – «За что нам все это?» – со слезами воскликнула тетя, a maman сердито ответила: «За чрезмерную доброту нашу!» Они с тетей родные сестры, а как непохожи!

Дома нас встретила няня, которая уже давно поставила самовар. Тетя принялась рассказывать ей о поездке в Глебовское, няня слушала и кивала. Потом мы долго толковали о происходящем и решили готовиться к обыску. Тетя уверяет, что в нашей деревне схода не будет, крестьяне нас любят, но maman непреклонна.

24 марта 1918 г. Ночью вернулся Николенька! Мы уже легли, когда в дверь постучали. Няня страшно перепугалась и умоляла не открывать. Maman даже пришлось прикрикнуть на нее, чтоб прекратила причитать. Оказалось, Николенька! Обросший, худой, в солдатской шинели. Рассказывает, что бежал из Севастополя. Там два дня шла облава на офицеров, их вылавливали по всему городу. Кого расстреливали на месте, кого топили в море. Николеньку схватили на улице и сразу потащили во двор ближайшего дома, где уже стояло в ряд несколько человек. Когда солдаты начали целиться, он подумал, все, конец. Николенька всегда был отчаянным и тут решил рискнуть в последний раз. Сорвался с места, перемахнул через забор и бросился бежать между домами. Возникла суматоха, остальные пленные тоже кинулись кто куда. Конвоиры растерялись и не сразу ринулись вдогонку. Николенька ушел. Он долго пробирался к Москве, несколько раз его едва не схватили, но, слава богу, все обошлось и он дома. Возвращение было настолько неожиданным, что я не могла с собой справиться и все время плакала. Maman, напротив, казалась спокойной. Только по тому, как она смотрела на сына, как часто касалась его, можно было догадаться, что она взволнована. Спать мы отправились под утро и только из жалости к усталому Николеньке.

3 апреля 1918 г. Николенька очень переменился. Ничто не напоминает в нем того смешливого молодого офицера, которого мы провожали на фронт. Он забрал в свое распоряжение кабинет с библиотекой и практически их не покидает. Даже обед велит приносить туда! Библиотеку у нас не любят. Слишком мрачная. Тяжелые шторы, высокие, с книгами до потолка шкафы и ужасный запах пыли. А Николенька ничего этого словно не замечает! Целыми днями роется в старых бумагах, а по вечерам сидит в темноте. Ставит на граммофон своего любимого Глинку и, не зажигая лампы, лежит на диване.

Вот и сегодня я пила чай вместе со всеми, прислушивалась к доносившейся из кабинета музыке и чувствовала себя ужасно виноватой. Неожиданно в комнату вбежала взволнованная няня и сообщила, что Глебовское реквизировано. Днем прибыли красноармейцы и арестовали хозяев. Только их увезли, как крестьяне кинулись расхищать вещи. Тащили все, что только можно было унести, даже книги! Печи топить! «А картины?» Няня отмахнулась: «Кому они нужны? Искромсали и бросили!» Я испуганно ахнула, а она на меня напустилась: «О картинах она печалится! Да там теперь одни головешки! Эти басурманы дом подожгли!» Все за столом стали сокрушаться, наперебой жалея бедных Софью Ивановну и Сергея Николаевича, как вдруг в дверях возник Николенька. С самым вызывающим видом он вдруг заявил, что Петрищевы получили то, что давно заслужили! И ему их не жаль! Мы так растерялись, даже maman, что не смогли слова в ответ сказать, а он развернулся и снова исчез. Странно все это...

17 апреля 1918 г. Сегодня арестовали Николеньку. Надо же, нашелся кто-то подлый, донес о его возвращении. Слух о том, что приехали арестовывать молодого барина, разнесся по деревне моментально, и, когда Николеньку выводили, во дворе уже стояла толпа. Все были так накалены, что, скажи он хоть слово, завязалась бы потасовка. Николенька испугался жертв и решил ехать без сопротивления. Его увезли, а крестьяне составили петицию и поехали в город его вызволять.

20 апреля 1918 г. Прошение сделало свое дело, и Николеньку освободили, правда, с условием не покидать усадьбу. Тетя ходит по дому и твердит, что крестьяне нас любят. Maman раздраженно хмурится.

После ареста Николенька стал еще мрачнее. Он то сутками не выходит из кабинета, то вдруг исчезает на весь день. Домой является под вечер, весь в грязи, и тут же запирается у себя. Я наконец не выдержала и пошла к нему. Он лежал на диване и слушал Глинку. Я села рядом, взяла за руку: «Что с тобой?» Он поднял на меня полные муки глаза: «Места себе не нахожу. Меня не покидает чувство, что здесь хуже, чем на фронте. Там ты, по крайней мере, знал, кто враг. А здесь нет врага и ты не знаешь, что будет завтра». Я слушала и молчала. Утешить его было нечем. У самой на душе не лучше...