На фотографии был запечатлен и Сергей Леонидович. Он разместился на маленьком раздвижном стульчике с брезентовым полотнищем вместо сидения. Голову к фотоаппарату не повернул, наблюдая за двумя удочками, стоящими рядом. Белая панама с широкими полями, почти скрывала его лицо, но рядом валялись небрежно брошенные костыли. Так что не ошибешься.

Я отставил фото, повернулся и оглядел комнату. Большой кожаный диван, с двух сторон от которого в стену встроены шкафы. Видимо, платяные. В них, в свою очередь, вмонтированы удобные светильники на гибкой ручке. В углу компьютерный стол, очень небольшой, на нем – монитор. Куча всяких карандашей, ручек, ластиков... И отрывной блокнот, на верхнем листе которого несколько раз написано: Никита, Никита, Никита...

Так пишет человек в раздумье, не отдавая себе отчета. Я оторвал листок, сложил пополам и сунул его в задний карман джинсов.

Подошел к двери и еще раз на прощанье оглядел комнату. Конечно, только здесь Маринка могла жить, а другая квартира служила ей перевалочным пунктом, местом, где можно было заночевать в случае крайней необходимости.

Я вышел в коридор и снова прислушался. Голоса в комнате смолкли. Я хотел приоткрыть дверь, но меня остановило сердитое шиканье.

Медсестра Верочка стояла в нескольких шагах и делала мне сердитые предупреждающие знаки. Я подошел ближе. Она схватила меня за руку и утащила на кухню.

– Туда нельзя! – строгим шепотом запретила Верочка. – Я ему снотворное вколола. Пускай хоть немного поспит.

– Врачу дозвонились? – спросил я тоже очень тихо.

– Да. Он в пробке застрял. Скоро будет.

– Ну, тогда я пойду, – сказал я.

– Идите, – согласилась барышня. И тут же встрепенулась.

– А что передать Марине? Кто приходил?

– Она меня не знает, – ответил я, почти не покривив душой. – У меня было дело к Сергею Леонидовичу.

Пошел к входной двери, осторожно отпер замок и вышел на лестничную площадку. Перед тем как сбежать вниз по лестнице, обернулся к Верочке и сделал прощальный жест. Она улыбнулась, кивнула и закрыла дверь.

Я ехал домой, и на сердце у меня была блаженная легкость. Обруч, сжимавший сердце последние дни, раскрошился и распался от пары сказанных мне фраз.

«Мы не любовники, и никогда ими не были. И никогда ими не будем».

Я вдруг вспомнил Дюма. Помните, эпизод в «Трех мушкетерах», когда Людовик отбирает у Анны Австрийской письмо, написанное накануне? Разворачивает его, ожидая увидеть любовное послание к Бэкингему, и убеждается, что королева всего-навсего занималась политическими интригами!

Вот примерно то же самое испытал и я, выяснив, что моя любимая девушка всего на всего занималась промышленным шпионажем. Ура!

Конечно, нехорошо, что Маринка, впервые явившись в дом моего приятеля, немедленно поставила на него капкан в виде маленького портативного микрофона, но даже это открытие было отрадным, если вспомнить, какие ревнивые подозрения терзали мою грешную душу все прошедшее время.

«Нужно хорошенько ее пропесочить», – думал я. Что, в самом деле, она себе позволяет? Профессиональный переводчик, небедная женщина, и нате вам! Ничего себе, шалости!

Я добрался до дома, упал на диван и сразу же заснул противоестественным летаргическим сном, освободившим душу. Проспал четыре часа и воскрес для новой жизни.

«Поговорю с Маринкой после процесса», – решил я,

Суд над Юлей Барзиной состоялся через две недели после описанного события. Народу в зале было немного, и я этому только порадовался. Юлька нервничала, и я боялся, что публика заставит ее позабыть все, о чем мы договаривались.

Я не стал звонить Марине и предупреждать о своем намерении вызвать ее в суд в качестве свидетеля защиты. Просто послал повестку.

Откровенно говоря, я надеялся, что она позвонит сама, но надежда не оправдалась. С того дня, как мы встретились возле моего дома, Марина ни разу не дала о себе знать. Я не звонил ей по двум причинам. Во-первых, потому что определил дату разговора и не желал отступать от своего решения, а во-вторых потому, что все еще немного злился на нее. Злился даже не на ее шалости, а на то, что они причинили мне такую боль.

Наверное, в глубине души я уже понимал, что прощу ее. Только этим тайным внутренним знанием я могу объяснить спокойствие, снизошедшее на меня после визита к Сергею Леонидовичу.

Суд начался второго июня в десять утра. Юлька сидела на скамье обвиняемых, с трех сторон ее окружали решетки. Она смотрелась очень трогательно в темно-коричневом платье с белым отложным воротничком, похожим на старую добрую школьную форму. Мы долго обсуждали ее туалет, и я настаивал на черном. Но Юлька сумела меня переубедить и, надо отдать ей должное, сделала это мастерски.

– В черном я буду выглядеть так, как будто меня уже приговорили. Понимаете? Присяжные все решат заранее.

Это был убедительный аргумент, говоривший о том, что девочка имела задатки неплохого психолога. Я подумал и согласился.

Забыл сказать, что сегодняшний процесс должен был способствовать внедрению в жизнь нового завоевания демократии: суда присяжных.

При отборе кандидатов сторона обвинения проявила практически полное равнодушие, а я, напротив, страховался, как мог. Дело, собственно говоря, было ясным и доказанным, обвиняемая отказываться от признания не собиралась, и прокурор был настроен снисходительно. Непредумышленное убийство, которое прокуратура собиралась инкриминировать моей клиентке, предполагало солидные сроки заключения, и меня это никак не устраивало. Я собирался добиться самого благоприятного приговора, возможного в таком случае, а для этого нам нужны симпатии жюри присяжных, которым и предлагалось решить: понимала девочка, что она делает, наводя пистолет на любовника, или нет.

Я настолько серьезно отнесся к выбору присяжных, что даже съездил за консультацией к психологу.

– Грубо говоря, принцип простой, – посоветовал немолодой, уравновешенный мужчина, которого мне порекомендовали как хорошего специалиста. – Мужчин выбирайте в возрасте, а женщин, наоборот, помоложе. Как выглядит ваша клиентка?

– Привлекательно.

– Тогда и женщин выбирайте только привлекательных. Иначе они будут настроены против нее.

– А почему вы советуете отбирать мужчин постарше? Ведь у молодых людей наверняка возникает или возникала подобная проблема? Почему мы не можем рассчитывать на их сочувствие?

Психолог усмехнулся.

– Вот именно, – ответил он. – Эта проблема хотя бы раз возникала в жизни у каждого мужчины. Проблема выбора. А теперь представьте себе, что в этот момент вашего присяжного одолевает его любовница и с ножом у горла требует определенности и ясности? И он, глядя на вашу подзащитную, проводит параллель между двумя ситуациями.

– Понял, – сказал я поспешно.

– То-то и оно... И еще. Женщин старайтесь подбирать замужних, не разведенных. Мужчин тоже.

– С женщинами понятно. А почему вы не советуете брать разведенных мужчин?

– Потому, что они, возможно, сделали тогда выбор в пользу любовницы. И испытывают подсознательное чувство вины перед женой. Не важно, удачным оказался новый брак или нет. Они в глубине души хотят оправдаться и реабилитировать себя. И вполне могут это сделать, осудив вашу клиентку, то есть осудив любовницу в ее лице.

Я вспомнил Андрея и Надю, подумал и согласился.

– А женатые мужчины сделали выбор в пользу жены. И если в их жизни была тайная любовь, а они от нее отказались, то их симпатии будут на стороне девочки.

Я поблагодарил психолога, записал более конкретные рекомендации относительно возраста и социального положения будущих присяжных и откланялся.

Теперь вам ясно, почему я беспощадно отметал предложенные кандидатуры, не задавая многим ни одного вопроса.

– Никита, – сказал мне утомленный Юрик после третьего дня работы, – ты не забыл, что в Москве всего восемь миллионов жителей?

– Помню, – успокоил я.

– Да? А ты помнишь, что только половина из них подходит нам по статусу члена жюри присяжных?

– Помню.

– Тогда какого черта ты отказал вон той даме?

И Юрик глазами указал на немолодую женщину, гордо покидавшую комнату.

– Мне не нравится ее лицо, – ответил я честно. – И ее возраст.

– Ай-яй-яй, – запричитал Юрик. – Извини, не там искали. Завтра же съездим в «Ред Стар».

В общем, не буду утомлять вас подробностями. Наверное, никогда в жизни я так честно не отрабатывал свой гонорар, как в этом случае. Поэтому сейчас с некоторой гордостью осматривал присяжных, чинно восседающих на стульях, как полководец осматривает новобранцев, прошедших жесткий отбор.

Конечно, я не мог гарантировать исход сражения. Но я сделал все, чтобы победить.

Перед началом процесса, я проверил, все ли свидетели на месте. Все. С некоторым душевным трепетом я увидел Маринку, собранную и деловитую. Интересно, она уже знает о моем визите в ее дом? Даже если знает, то по ее лицу об этом не догадаешься. Ни одного вопроса она мне не задала, многозначительным взглядом не одарила ни разу, и у меня немного испортилось настроение. Может, я ей уже и не нужен?

Я запретил себе думать об этом и вернулся в зал. Секретарь огласила состав суда, задала традиционные вопросы об отводах и объявила заседание открытым.

Тата сидела в центральном кресле. Я незаметно разглядывал свою однокурсницу, пытаясь определить, какое впечатление складывается у нее о моей клиентке. Но Тата, как всегда, превосходно владела собой, и я разочарованно уткнулся в записи, разложенные веером на столе. Это были короткие шпаргалки возможных поворотов событий. Конечно, я все выучил наизусть с той дотошностью, с какой школьный отличник зубрит положенный отрывок из «Мцыри», но с бумажками мне было спокойней.

Прокурор зачитал обвинение и вызвал своего первого и единственного свидетеля. Маринку.

Она вошла в зал, подписала предупреждение об ответственности за дачу ложных показаний и остановилась перед судейским столом. Держалась она невозмутимо и уверенно, отвечала коротко и бесстрастно. Я заметил, что прокурор избегает задавать ей вопросы, связанные с ее семейными отношениями. Конечно, иначе быстро выяснится, что муженек был большим шалунишкой, и у жюри присяжных, во всяком случае, у женской его части, возникнет мысль, что Вацлав получил по заслугам.

– У защиты есть вопросы? – спросила Тата, виноват, Наталья Андреевна, обратив ко мне холодный чужой взгляд.

– Защита вызывает Левицкую Марину Анатольевну своим свидетелем. Поэтому, с позволения суда, вопросы ей будут заданы несколько позже.

– Не возражаем, – ответила Тата, коротко посовещавшись с заседателями. – Свидетель, просим вас остаться до следующего вызова.

Марина кивнула и пошла к выходу. Я бросил на нее короткий взгляд, но ответной реакции не дождался.

– Слово предоставляется стороне защиты, – объявила секретарь, после короткого слова прокурора.

Я встал. Не буду приводить свою речь. Я специально сделал ее максимально короткой и лишенной всяких эмоций. Просто объявил, что защита считает убийство совершенным в состоянии аффекта и собирается это доказать.

Я вызвал своего первого свидетеля. Надежда Филипповна Барзина вошла в зал четким строевым шагом, поджав губы и не глядя на дочь. Подписала необходимые бумаги и замерла, ожидая вопросов. Я немного порылся в своих бумажках, изображая беспомощность.

– Будьте добры, – начал я неуверенно, – опишите суду характер вашей дочери. То есть главные его черты, – поспешно поправился я, уловив нетерпеливое движение прокурора.

– А что тут описывать, – ответила Надежда Филипповна. – Ленивая и распущенная. Вот и все. За это и поплатилась.

Тата немного приподняла брови и подалась вперед. Вместе с ней на свидетельницу заинтересованно уставились народные заседатели и присяжные. Внеси свежую ноту, как советуют в рекламе. Постараюсь.

– То есть как ленивая? – смешался я. – Она плохо училась?

– Плохо, – не моргнув, подтвердила женщина. – Очень плохо.

– А с какими оценками она закончила школу?

Женщина немного пожевала губами и неохотно признала.

– С четверками.

– Все четверки? – не понял я.

– И четыре пятерки, – выдавила из себя мамаша, покраснев от натуги. В зале пополз нехороший шепоток.

– Тишина! – приказала Тата, и шепот смолк. Минуту Тата внимательно рассматривала свидетельницу, и я уже облился холодным потом, представив, что Тата поняла мой замысел и сейчас поломает игру, но она перевела на меня взгляд и неожиданно сказала:

– Продолжайте.

Я кивнул и рассыпал по полу бумажки. Пока мой помощник собирал листы, я спросил, словно это только что пришло мне в голову:

– Да, а почему вы говорите, что ваша дочь распущенная? Только потому, что она переехала жить к мужчине без официальной регистрации?

– Не только, – с усмешкой ответила женщина. Она смотрела на меня прищуренными глазами, и я понял, что главный удар она приберегла на закуску.

– То, что она жила с женатым человеком, конечно, грех. И мы с отцом ей сказали, чтоб домой она не возвращалась. Только это еще полбеды.

Я внутренне подобрался, потому что понял, что сейчас последует. Хорошо, что и этот вариант оказался расписанным в моем сценарном плане! Мог ведь и полениться!

– Юля два года то этого работала уборщицей. В супермаркете, – начала женщина свои обличения.

– Довожу до сведения суда, что моя подзащитная не прошла по конкурсу в Первый медицинский институт и не могла найти более квалифицированную работу, – поспешно сказал я, прекрасно понимая, что это только цветочки.

Тата кивнула.

– Да меня не работа ее смущает, – с тайным торжеством ответила Надежда Филипповна, – а то, что не работала она там ни одного дня! Дома врала, что уходит на работу, а куда ездила на самом деле – я уж и не знаю. Только денег у нас не просила. Ни разу.

И, вбив последний гвоздь в гроб дочери, она достала носовой платок и вытерла руки. Довольная и торжествующая.

В зале снова зашептались. Тата секунду смотрела на женщину, и в широко открытых глазах однокурсницы я увидел ужас, смешанный с отвращением. Впрочем, она мгновенно опомнилась, опустила глаза и взяла себя в руки.