На пол полетела роскошная меховая пелерина, или как там она называется... Я молча шел за ней и методично подбирал брошенные вещи.

– Брось, Никит, я завтра все уберу, – рассеяно сказала Маринка, обернувшись ко мне.

Она упала на диван в гостиной и засмеялась.

– Ты чего? – спросил я и уселся рядом с ней. Обнял за голые плечи и притянул к себе. Я не видел ее целый вечер и страшно соскучился.

– Такого паноптикума, как дома у твоего приятеля, я еще не встречала. Это его друзья?

– У него нет друзей. А что касается паноптикума, то ты права. Состав приглашенных меняется каждый раз. Я ни одного знакомого сегодня не увидел. А как тебе понравился Симка?

Марина пожала плечами.

– По-моему, он законсервировался в развитии, где-то на уровне двенадцатилетнего мальчика. Отсюда его панический страх перед серьезными отношениями.

– С женщинами? – уточнил я.

– Не только. Перед любыми серьезными отношениями. Сам говоришь, что друзей у него нет. А вообще, он смешной. Представляешь, фрак надел вместе с джинсами... Умора.

Маринка улеглась на диван, положила голову мне на колени и вытянула ноги. Я ласково провел рукой по красивому изгибу ее тела.

– Я так устала, – пожаловалась Маринка.

– Представляю себе. Пойдем, я тебя искупаю. И спать уложу.

Она быстро повернула голову и подозрительно взглянула на меня снизу вверх.

– Никит, я говорю, что устала, – осторожно, чтобы не обидеть, напомнила она.

– Да, да, я понял. Устала, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Марусь, я же не животное. Ну, не совсем животное! – поправился я. – Я тебя искупаю, уложу в постель, укрою одеялом и поцелую на ночь. И все.

Минуту она молчала, рассматривая меня.

– Ты такой милый, – сказала Маруська, как ребенок.

– Надеюсь, ты никогда не узнаешь, что ошибалась, – ответил я и помог ей приподняться. – Давай, моя хорошая. Снимем платьице, пойдем в ванную, я тебе спинку потру, ножки помою...

Я и сам не замечал, как менялись оттенки моего отношения к ней в зависимости от ситуации. Наверное, примерно так я разговаривал со своим сыном, когда он был ребенком. Разница была в том, что мне очень нравилось хлопотать над ней, а в молодости я был слишком глупым и не понимал, сколько в этом удовольствия. Верно говорят, что первый ребенок – последняя кукла, а первый внук – первый ребенок. Во внучки она мне, слава богу, не годилась, но я вдруг подумал, что теперь, пожалуй, могу стать неплохим отцом. Есть возраст материнства и есть возраст отцовства. Только возраст отцовства не обусловлен физиологическими и временными мерками. Это возраст человеческой зрелости.

Я раздел Маринку, аккуратно сложил вещи и почти отнес в ванную. У нее на ходу закрывались глаза.

– Ты бы хоть переоделся, – сказала она вяло.

– Я осторожно.

Осторожно не получалось. Рукава пиджака и рубашки немедленно оказались в мокрой мыльной пене, но мне было на это наплевать. Маринка хочет спать, и нужно уложить ее немедленно. А потом займусь собой.

Я осторожно выкупал ее, все так же приговаривая что-то ласковое, вытер большим теплым полотенцем, помог влезть в уютную байковую пижаму, уложил в кровать и укрыл одеялом.

– Как хорошо! – выдохнула она с облегчением.

– Хочешь, чаю в постель принесу? – спросил я, наклонившись над ней.

Она помотала головой, обхватила меня за шею, притянула к себе и поцеловала в щеку. От Маринки пахло цитрусовым гелем для душа и мятной зубной пастой.

– Мне ни с кем не было так хорошо, – сказала она тихо. Я помолчал, потому что не знал, что ответить, поцеловал ее, вышел из комнаты и плотно прикрыл дверь.

Вернулся в гостиную, разделся, принес из ванной свой махровый халат, висевший на одной вешалке с Маринкиным, и переоделся. Пиджак и рубашку с влажными рукавами я развесил на плечиках. Будем надеяться, что ничего с ними не случится.

Потом улегся на диван, включил телевизор, отрегулировал минимальный уровень звука и стал наслаждаться множеством приятных ощущений. Дома я точно так же лежу на диване перед телевизором, но мне не надо убирать звук потому, что рядом, за стеной, спит красивая, а главное, любимая женщина. Мне не надо ходить по кухне на цыпочках, заваривая себе чай, и осторожно, чтоб не скрипнули-не звякнули, выдвигать ящики со столовыми приборами. Никогда бы не подумал, что все эти неудобства могут приносить столько счастья.

Я закинул руки за голову и посмотрел на часы. Половина второго. Я хорошо выспался накануне и был бодрым, как конь. Чем бы заняться? Собирая сегодня дома свои вещи, я не подумал прихватить с собой пару книг. Жаль. Читать здесь нечего.

Я пошарил по каналам, но ничего интересного для себя не нашел. Выключил телевизор и побрел в ванную.

Весь остаток вечера я гнал от себя мысли о Сеньке, но они упорно прорывали все барьеры и возвращались назад, как бумеранг. Поступил ли я подло по отношению к ней? Нет, пожалуй, нет. Я честно предупредил ее о своих намерениях, так что никаких претензий в мой адрес быть не может. А в том, что Эрик вряд ли останется с женщиной, от союза с которой нельзя ждать выгоды, не моя вина. Бедная Сенька!

Я немного постоял под душем, яростно растирая себя жесткой мочалкой. Ну почему есть такие невезучие женщины, как моя подруга детства? Боги жестоко посмеялись над ней, дав красивое лицо, независимый ум и преуспевающего братца. Замуж Сенька выходила трижды, каждый раз по большой любви. Влюбчивая ворона. Все три ее мужа, не стесняясь, пользовались материальными преимуществами, которые приносил им этот брак. Симка устраивал новоявленных родственников на приличную работу с приличным окладом, на свадьбу, как правило, дарил сестре новую машину, которая немедленно оказывалась в распоряжении мужа. Быстро приспособившись к новым приятным реалиям, мужья, как старуха из сказки Пушкина, теряли чувство меры и начинали требовать большего. При этом они не стеснялись заводить себе любовниц гораздо моложе Сеньки. На первый взгляд девочки выглядели не слишком умными, но все же у них хватало смекалки устроить свои дела таким образом, чтобы мужчина оплачивал их расходы, а не наоборот.

Я вылез из ванной и аккуратно промокнул тело большим банным полотенцем, которое в доме уже считалось моим. Приятный нюанс.

Маринка спала так крепко, что даже не шелохнулась от моего вторжения в спальню. Впрочем, очень острожного вторжения.

Я тихонько прикрыл дверь, на цыпочках добрался до кровати и медленно опустился на свою половину. Прислушался к ровному дыханию рядом и облегченно вздохнул. Не разбудил.

Лег, укрылся одеялом и повернулся на правый бок. Помню, когда-то я читал про одного политика, женившегося по расчету на богатой женщине, значительно старше него. Жена оказалось настолько хорошим и надежным другом, что муж, в конце концов, ее полюбил. Через много лет он откровенно признался, что женился на ней по расчету, и жена мягко ответила: «Знаю, милый».

– Но если бы я женился сейчас и по любви, – продолжил муж, – то выбрал только тебя!

Красивая история. Но не про Эрика.

Я вспомнил, как легко поддался гипнозу выпуклых голубых глаз. Ничего удивительного. Я человек внушаемый, и всегда это знал. Плохо то, что Эрику теперь это тоже известно. Сенька, как ни странно, загипнотизированной не выглядела. Она не стала рассказывать мне сказки о неземной любви голландца, просто честно сказала, что из них двоих любит она, а не он. Что ж, хорошо, что у нее нет иллюзий по поводу ответных чувств. Но боль при крушении любовной лодки от этого меньше не станет.

Я вздохнул и снова прислушался к ровному глубокому дыханию позади себя. Интересно, что со мной будет, если Маринка решит меня бросить? Мысль была настолько чудовищной, что в мозгу немедленно обрушился тяжелый противопожарный занавес, отсекая все вариации на эту тему. Я перевернулся на живот, крепко обнял подушку и, к своему великому удивлению, почти сразу заснул.

Проснулся я от яркого солнечного света, мощным водопадом разлившегося по комнате. Ну, конечно! Вчера, укладывая Маринку спать, я не задернул штору, и новый день оповещал о своем наступлении без всяких оговорок. Я повернулся на другой бок. Маринка спала, укрывшись одеялом с головой. Часов в спальне не было, и я решил встать и прояснить ситуацию. Заодно и шторы задернуть.

Когда я поднялся с кровати, Маринка вдруг резко откинула с головы одеяло и села на постели.

– Который час? – спросила она суетливо-бодрым голосом, которым говорят люди, старающиеся казаться вполне проснувшимися.

– Неважно, – успокоил я. – Сегодня воскресенье. Спи, родная, спи.

– Воскресенье, – пробормотала она. Закрыла глаза и, не сгибая спины, как солдатик, снова упала на подушку.

Я подошел к окну и задернул черную штору. На цыпочках дошел до кухни и посмотрел на часы. Ничего себе! Почти одиннадцать!

Возвращаться в постель не хотелось. Я приоткрыл створку окна и высунул нос на улицу. Тепло. Чем будем сегодня заниматься?

Вариант напрашивался только один. В такой изумительный день лучше всего, конечно, поехать на природу. Так, где у нас тут природа?

Я достал банку с чайной заваркой и включил чайник.

Природа у нас там, где течет река. Можно поехать в Барвиху. Не знаю, будет ли у Маринки желание затевать возню с шашлыком... Во всяком случае, такой вариант исключать не следовало. Тогда по дороге придется заехать на рынок и запастись продуктами. Вариант второй, упрощенный. Можно купить курицу гриль и не возиться с мясом. Просто и сердито. Если еще прикупить свежих овощей, фруктов и зелени, то получится царский выезд на лужайку.

Я задумчиво почесал нос. Пикник требует определенной организации. Нужны будут салфетки, одноразовые тарелки, столовые приборы, не забыть бы штопор... Да, бутылку вина на двоих мы вполне можем себе позволить.

Я прислушался к желудку. Желудок при мысли о спиртном не возмутился. И очень хорошо. Оклемался, значит.

Нужно составить список, подумал я со свойственной мне обстоятельностью. Пошел в гостиную, взял с компьютерного стола ручку, оторвал от блокнота веселый желтый квадратик и вернулся на кухню. Чайник уже закипел и отключился. Я заварил чай, достал из холодильника желто-зеленый лимон, отрезал тоненький кружок и плюхнул в свою чашку. Потом сел за стол, взял ручку и стал записывать:

^{1. Тарелки, салфетки, столовые приборы, стаканчики, штопор.}

^{2. Вода, хлеб, соль, вино, сок.}

^{3. Курица, овощи, фрукты, зелень.}

^{4. Газеты и пакеты для мусора.}

^{5. Термос с чаем?}

Я поставил вопросительный знак не только потому, что не знал, есть ли у Маринки термос. Нужно ли тащить его с собой, когда есть и вода, и вино, и сок? Спрошу у дамы, решил я. Как она скажет, так будет.

– Никита!

Я положил ручку и почти бегом бросился в спальню. Маринка, вполне проснувшаяся и бодрая, полулежала на подушке и улыбалась мне. Я сел на край кровати, притянул ее к себе и поцеловал.

– С добрым утром.

– Как хорошо, когда ты дома! – сказала она, и я снова не нашелся, что ответить. Только обожгла изнутри горячая благодарная волна. Дома!

– Ты выспалась?

Она кивнула.

– А ты?

– Я прекрасно спал.

Я заставил ее подвинуться и лег рядом поверх одеяла. Брожение в крови началось почти немедленно, но я сдерживал себя. Мне хотелось, чтобы Маринка сделала шаг навстречу сама. Она подергала одеяло, вытаскивая его из-под меня, и откинула уголок. Шепнула.

– Иди ко мне.

Я неловко стащил с себя халат, бросил его на пол и прижался к любимой женщине. Господи, какое же это счастье! Мешала только смешная байковая пижама, вчера казавшаяся мне уютной. Я сунул руки под рубашку, дотронулся до теплой гладкой спины и нежно прижал Маринку к себе. Она чуть слышно вздохнула, закрыла глаза и уткнулась носом в мою шею.

– Никита, я кажется в тебя влюбилась, – пробормотала она виновато.

Я вздрогнул, оторвал ее голову от своего плеча и взял лицо в ладони.

– Посмотри на меня, – попросил я.

Она открыла глаза и попыталась вильнуть взглядом в другую сторону.

– Посмотри на меня! – настойчиво повторил я. Сердце колотилось с такой силой, что я ощущал его удары где-то в области гортани. Неужели, правда?..

– Смотри на меня!!

Она, наконец, перестала бегать взглядом по комнате и с непонятным страхом уставилась мне в глаза.

– Это правда? – тихо спросил я.

Маринка, не отвечая, убрала мои руки со своего лица. Почему-то она избегала моего взгляда.

– Наверное, правда, – пробормотала она.

– Наверное?..

Она снова спряталась под моим подбородком и глухо сказала:

– Я не хотела в тебя влюбляться.

– Почему?

Она пожала плечами и мягко коснулась губами моей шеи. По коже побежали приятные мурашки.

– Боюсь, что будет больно...

– Дурочка!

Я опрокинул ее на спину и поцеловал крепко зажмуренные глаза.

– Я люблю тебя, дурная, – сказал я от всего сердца. – Я все для тебя сделаю. Все-все, что ты захочешь. Я для тебя в лепешку расшибусь, если нужно будет. Забери меня всего, мне это только в радость... Только не бросай.

– Не говори так, а то мне страшно, – попросила Маринка дрожащим голосом.

– Чего ты все время боишься, трусиха? Что я вру? Ну, посмотри мне в глаза.

Она уставилась на меня с каким-то мучительным вопросом. Я смотрел на нее в упор, вкладывая во взгляд всю душу. Она сдалась первой: потянулась навстречу, и мы обнялись.

– Я же не боюсь, – шептал я, беспорядочно целуя ее глаза, волосы, лоб...

– ...ничего не боюсь, хоть и люблю тебя, а не влюблен...

– Какая разница? – спросила она, подставляя мне шею для поцелуя.

Я остановился и рассмеялся. Как объяснить то, что сам понял только в сорок лет?

– Подрастешь – поймешь, – пообещал я и стянул с нее пижаму.

До этого утра мы не говорили друг другу таких слов, и признание разрушило последние барьеры между нами. Мы любили друг друга так жадно, как будто встретились после долгой разлуки. Переселение душ? Ерунда! Уже проваливаясь в мучительное и сладкое беспамятство, я вспомнил отрывок старого стихотворения: «Он был владыкой вавилонским, рабыней-христианкой я...» Я расхохотался, и Маринка, не спрашивая ни о чем, засмеялась вместе со мной. Мы крепко обнялись, и мир вокруг перестал существовать...