Из-за гор-то было высокиих,

Из-за лесу-то было, лесу темного,

Из-под белыя березы кудреватыя,

Из-под чудна креста Леванидова,

Из-под белого Латыря-камня,

Тут повышла, повышла, повыкатила

Широкая матушка быстра Волга река;

Широкая-то Волга под Казань прошла,

Пошире, подальше под Астрахань;

Долгие плеса Чижиковския,

Высокие горы Сорочинския.

Да места шла ровно три тысячи,

Рек и ручейков брала и сметы нет,

Выпала во море во Хвалынское.

По морю, морю синему

По синему, по Хвалынскому

Ходил-гулял Сокол-корабль

Ни много ни мало двенадцать лет.

На якорях Сокол-корабль не стаивал,

Ко крутым берегам не приваливал,

Желтых песков не хватывал.

Хорошо Сокол-корабль изукрашен был:

Нос, корма – по-звериному,

А бока взведены по-змеиному,

Да еще было на Соколе на корабле:

Вместо очей вставлено

Два камня, два яхонта,

Да еще было на Соколе на корабле:

Вместо бровей повешено

Два соболя, два борзые;

Да еще было на Соколе на корабле:

Три монастыря, три почестные;

Да еще было на Соколе на корабле:

Три торговища немецкие;

Да еще было на Соколе на корабле:

Три кабака государевы;

Да еще было на Соколе на корабле:

Три человека незнаемые,

Незнаемые, незнакомые,

Промежду собой языка не ведали.

Глава-то был Сокола-корабля Илья Муромец,

Илья Муромец сын Иванович,

А в помощниках братцы названые —

Добрынюшка Никитич да Алешенька Попович.

И вся дружинушка с ними хоробрая богатырская,

Семьдесят богатырей русских могучих,

Семьдесят богатырей-побратимов.

Носом-то владел Добрынюшка,

Кормою-то владел Алешенька,

На середочке сидел Илья Муромец,

На середочке сидит, всем он кораблем владеет.

На Илюшеньке кафтанчик рудожелтой камки,

На кафтане петельки шелковые,

Во петельках пуговки золо́чены,

Во каждой во пуговке по камешку по яхонту,

Во каждом во камушке по льву-зверю.

А еще на Соколе на корабле

Пятьсот гребцов, удалых молодцов.

Нападали на Сокол-корабль черны вороны,

Крымские татары с калмыками,

Хотели Сокол-корабль разбить-разгромить,

Разбить-разгромить и живком задавить.

Тут Илюшенька по кораблю похаживает,

Он тросточкой по пуговкам поваживает;

Во пуговках камешки разгоралися,

В них лютые звери рассержалися,

Тут крымские татары испужалися,

А калмыки в сине море пометалися.

Как издалеча, далеча, из чиста поля

Зазрил, засмотрел турецкий пан,

Турецкий пан, большой Салтан,

Большой Салтан Салтанович,

Сам говорит таково слово:

«Ай вы гой еси, добры молодцы,

Слуги мои верные, татарове!

Что у вас на синем море деется?

Что чернеется, что белеется?»

Отвечают слуги верные, татарове:

«Чернеется на синем море Сокол-корабль,

Белеются тонки парусы поло́тняны».

Говорит им турецкий пан, большой Салтан:

«Вы пускайтесь, слуги верные, по синю морю,

Вы садитесь, слуги, во легки струги,

Нагребайте поскорее на Сокол-корабль,

Илью Муромца в полон бери,

Добрынюшку с Алешенькой под меч клони,

Дружинушку хоробрую в синем море топи!»

Заслышал ту речь Илья Муромец,

Выговаривал Добрыне таково слово:

«Ты Добрынюшка Никитич сын,

Скоро-борзо выноси мой тугой лук,

Мой тугой лук в двенадцать пуд,

Калену́ стрелу в косу саже́нь!»

Илья Муромец по кораблю похаживает,

Свой тугой лук натягивает,

Калену стрелу накладывает,

Ко стрелочке приговаривает:

«Полети, моя каленая стрела,

Выше лесу, выше лесу по подне́бесью,

Не пади, моя каленая стрела,

Ни на́ воду, ни на́ землю,

А пади, моя каленая стрела,

В турецкий град, в зелен сад,

В зеленый сад, во бел шатер,

Во бел шатер, за золот стол,

За золот стол, на ременчат стул,

Самому Салтану в белу грудь,

Расшиби ему ретиво сердце!»

А и тут Салтан покаялся:

«Не подай, Боже, водиться с Ильей Муромцем,

И с братцами его назваными

Добрыней Никитичем и с Алешей Поповичем,

И со всеми богатырями русскими,

Ни детям нашим, ни вну́чатам,

Ни внучатам, ни правну́чатам,

Ни правнучатам, ни пращу́рятам!»