Из того ли из славного города из Галича,

Из той ли Волыни-земли богатоей

Не ясен сокол вылетывал,

Не белый кречет выпархивал,

Выезжал удалый добрый молодец

Молодой Дюк Степанович боярский сын.

А и конь под ним как бы лютый зверь,

Лютый зверь конь, и бур, космат,

Грива на леву сторону до сырой земли.

На коне попона в три строки строчена,

Первая строка красным золотом,

Другая строка чистым се́ребром,

А третья строка медью казарскою.

И в ту попону пестрядинную

Вплетено еще по камушку по яхонту,

Из-под наряду добра коня не видать.

Сам он, Дюк, на коне, как ясен соко́л,

Кольчуга на нем красна золота,

На тугом луке полосы серебряны,

А рога у лука красна золота,

А тетивочка у лука шелко́вая.

А в колчане у Дюка триста стрел,

Да еще в колчане у Дюка три стрелы,

А и тем стрелам и цены нет.

Колоты они из трость-дерева,

Точены они на двенадцать гран,

Точены-позолочены.

Перены они перьицами сиза орла,

А сиза орла орловича.

Летал орел над синим морем,

Уронил он перьица во сине море,

Ехали гости-корабельщики,

Собирали перья на синем море,

Вывозили перья на святую Русь,

Покупал те перья боярский сын

Молодой Дюк Степанович.

У тех стрелок в ушах поставлено

По тирону камню самоцветному,

А еще у тех стрелок подле ушиков

Перевивано золотом аравицкиим.

В ночи те стрелки, что свечи горят,

На охоте стрелки не потеряются;

Пустит Дюк стрелу в чисто поле —

Где стрела лежит, будто жар горит.

Ездил Дюк из орды в орду,

Везде Дюк бывал, во всех городах, во всех землицах,

Не бывал он только в городе Киеве

У славного князя Владимира.

А и едет Дюк чистым полем,

Настиг тридцать калик со каликою,

Кричит он, вопит зычным голосом:

«Али воры вы, али разбойники,

Али вы ночные подорожники,

Али вы церковные грабители?»

Говорят калики перехожие:

«Молодой ты боярский сын Дюк Степанович!

Мы не воры идем, не разбойники,

Не ночные мы подорожники,

Не церковные мы грабители.

Идем мы, калики перехожие

Из славного города из Киева».

Говорил им Дюк таково слово:

«Ай же вы калики перехожие!

Скажите вы мне, поведайте:

А много ли от Галича до Киева расстояньица?»

Говорят калики перехожие:

«Молодой боярский сын Дюк Степанович!

А от Галича до Киева расстояньица:

Пешим идти будет на целый год,

А конем ехать на три месяца,

А прямой дорожкой, дак проезду нет.

На прямой дорожке три заставушки:

Первая заставушка – Горынь-змея,

Горынь-змея да змея лютая,

Змея лютая, змея пещерская;

Другая заставушка великая —

Стоит стадушко черных воронов,

Лютых воронов, вороновичей;

А и третья заставушка великая —

Стоит стадушко лютых гонцов,

Лютых гонцов да серых волков.

Да есть еще четвертая заставушка —

Стоит бел шатер во чистом поле,

Стоит богатырь во белом шатре».

Поехал Дюк во славный Галич-град,

Приходил Дюк к родной матушке:

«Ты свет государыня моя матушка!

Дай ты мне прощеньице-благословеньице

Ехать мне Дюку во стольный Киев-град.

Во всех града́х у меня побывано,

А всех князей да перевидано,

В одном во Киеве не бывано,

Славного князя Владимира не видано».

Говорила Дюку родная матушка:

«Я не дам прощеньица-благословеньица —

Тебе ехать, Дюку, в стольный Киев-град.

Как ведь ты дитя мое заносливо,

А заносливо да хвастоватое,

Похвастаешь, Дюк, ты родной матушкой,

Похвастаешь, Дюк, ты добрым конем,

Похвастаешь, Дюк, ты золотой казной,

Похвастаешь, Дюк, цветным платьицем,

А во Киеве люди всё лукавые,

Изведут тебя, Дюка, не за денежку».

Говорил Дюк родной матушке:

«Ты свет государыня моя матушка!

Дашь прощеньице – поеду я,

Не дашь прощеньице – поеду я».

Говорила Дюку родная матушка:

«Ай ты дитя, ты мое милое,

Тебя Бог простит, Господь помилует».

Стоял Дюк вечерню в Галиче,

Хочет поспеть в Киев к Христовой заутрени.

Садился Дюк на добра коня,

Простился с родимой своей матушкой.

А видели Дюка, на коня сел,

Не видели Дюковой поездочки,

Только дым стоит в чистом поле.

А и едет Дюк чистым полем,

А и едет Дюк темным лесом.

Налетала на молодца Горынь-змея лютая,

Хочет молодца с конем пожрать;

От Змеи-то добрый конь ускакивал,

Добра молодца от смерти унашивал.

Налетела на молодца стая воронов,

Черных воронов, клювы железные;

От воронов-то добрый конь ускакивал,

Добра молодца от смерти унашивал.

Налегала на молодца стая серых волков,

Серых волков, лютых гонцов;

От волков добрый конь ускакивал,

Добра молодца от смерти унашивал.

Да те три заставушки проехано,

Четвертой заставушки минуть нельзя.

Доезжал Дюк до шатра белополотняного,

В бел шатре богатырь спит,

Храпит богатырь, как порог шумит.

Закричал Дюк зычным голосом:

«Еще что в шатре да за невежа спит,

А идет ли с Дюком побиться-поратиться?»

Отвечает из шатра голос богатырскиий:

«А я-то, Илья Муромец, с Дюком побьюсь-поратаюсь,

Я отведаю Дюковой-то храбрости».

Тут видит Дюк, беда пришла,

А беда пришла, беда немаленькая.

Падал Дюк с коня Илье в белы ноги,

Говорил Дюк таково слово:

«Едино на небеси солнце красное,

Един на Руси могуч богатырь,

Илья Муромец сын Иванович!»

Прилюбились те речи Илье Муромцу,

Брал он Дюка за белы руки,

Заводил во свой бел шатер:

«Молодой ты боярский сын Дюк Степанович!

Будешь ты мне ныне братцем названыим,

Пополнишь нашу дружинушку богатырскую.

А будешь ты, Дюк, теперь в Киеве,

Буду я за тебя печаль держать,

Станут налегать на тебя на молодца,

Некому будет тебя, молодца, повыручить,

Стреляй ты стрелочку каленую,

Летает сизый орел по чисту полю,

Приносит стрелочки мне в бел шатер,

А тут я наеду из чиста поля,

А тут тебя, молодца, повыручу».

Садился Дюк на добра коня,

Приехал Дюк во стольный Киев-град,

Едет улицами торговыми,

А все тут купцы дивуются:

«Век такого молодца не видано».

Говорил Дюк купцам киевским:

«А и где ваш солнышко Владимир-князь?»

Отвечают ему купцы киевские:

«Да наш-то солнышко Владимир-князь

Во Божью церковь ушел

Ко собору пресвятой Богородицы».

Сходил Дюк со добра коня,

Пошел во церковь Божию,

Он крест кладет да по писа́ному,

Поклон ведет да по ученому,

Бьет челом да на все стороны,

Владимиру князю в особинку:

«Здравствуй, солнышко Владимир-князь!»

Отвечал Дюку Владимир стольнокиевский:

«Здравствуй и ты, удалый добрый молодец!

Ты коей земли, да коей орды,

Чьего отца, да чьей матери?»

Отвечал ему молодой Дюк Степанович:

«Буду я из города из Галича,

Из Волыни-земли богатоей,

Боярский сын Дюк Степанович».

Говорит Дюку Владимир-князь:

«Да скажи добрый молодец Дюк Степанович,

А давно ли ты из города из Галича?» —

«Да свет государь ты Владимир-князь!

А поехал-то я в страстную субботу,

Да вечерню стоял я в славном Галиче,

А к заутрене поспел к тебе во Киев-град».

Говорит Владимир-князь стольнокиевский:

«Ай же ты, боярский сын Дюк Степанович!

Не пустым ли ты, Дюк, похваляешься;

От Галича до Киева конем ехать три месяца,

А окольной дорогой шесть месяцев.

А зачем ты к нам, добрый молодец, пожаловал?»

Говорит Дюк Владимиру таково слово:

«Ай же ты, Владимир-князь стольнокиевский!

Слава ведь велика идет о городе о Киеве,

О тебе, Владимир Красно Солнышко.

Хочу посмотреть, так ли богат Киев-град,

Как о нем слава идет».

Повел князь Владимир Киев показать,

С ним князья и бояре, и многие богатыри русские.

Идет Дюк по Киеву, головушкой качает:

«Да у вас тут все не по-нашему,

Как у нас-то во городе во Галиче;

У моей-то государыни у матушки,

У собора пресвятой Богородицы

Мосточки мощены все дубовые,

Гвоздочки вбиты шеломчатые,

Расстиланы сукна багрецовые.

Наперед-то пойдут у нас лопатники,

За лопатниками пойдут метельщики,

Очищают дорогу перед храмом Божиим.

А у вас-то во городе во Киеве

У собора пресвятой Богородицы

Мощены мостишка все сосновые,

Худые мостишка креневатые,

А вбиты гвоздишка деревянные».

А и то князю Владимиру за обиду стало́.

Пришли они к широку двору.

Дюк головой качает, приговаривает:

«Хороша же идет слава о Киеве!

Все-то у вас в Киеве не по-нашему,

Как у нас во городе во Галиче.

У моей-то государыни у матушки

Над воротами икон до семьдесят,

А у вас тут одна-то иконка местная».

Зашли они на широкий двор,

Головой качает Дюк, приговаривает:

«Хороша же идет слава о Киеве,

Все-то у вас тут не по-нашему,

Как у нас в городе Галиче.

У моей государыни у матушки

На дворе стоят столбы все серебряны,

Продернуты кольца позолочены,

Расставлена сыта медвяная,

Да насыпано пшена белоярова,

Чтобы добрым коням есть-пить.

У моей государыни матушки

Построены тридцать три терема златоверхие,

Одни сени решетчаты,

Другие сени стекольчаты.

У нас во гриднях во столовыих

Полы-то все кленовые,

Стены-потолки все расписаны,

У нас столы кости слоновоей,

Скатерти у нас на столах шелко́вые,

А по углам висят кисти золоченые.

А у вас-то тут и нет ничего».

И это князю Владимиру за обиду стало.

Заходили они во высок терем,

Садились за столы белодубовы,

Принесли им по чаре зелена вина.

Дюк чару в руку брал, а в рот не брал,

Головой качает, приговаривает:

«Хороша же слава идет о Киеве,

Да о тебе, Красно Солнышко Владимир-князь!

Все-то тут у вас не по-нашему,

Как у нас-то во городе во Галиче.

У моей государыни у матушки

Копаны погреба глубокие сорока саже́н,

Бочки висят на цепях серебряных,

Проведены в погреб трубы подземельные.

Как повеют буйны ветры из чиста поля,

Пойдут воздухи по погребам,

Бочки на цепях зашатаются,

Загогочут бочки, будто лебеди,

Будто лебеди на тихиих заводях,

В бочках зелено вино всколыбается,

Оттого вино у нас не затухается.

Чарку пьешь, другую хочется;

По третьей пьешь, так ведь душа горит.

А у вас тут в Киеве вино затхлое да горькое,

Не могу и в рот взять».

Да и то князю Владимиру за обиду стало.

Принесли им яству – калачики крупичаты.

Взял Дюк калач в руку, а в рот не взял.

«Велика же слава идет о Киеве,

Да о тебе, Красно Солнышко Владимир-князь!

Все-то тут у вас не по-нашему,

Как у нас в Галиче.

У моей государыни у матушки

Печки-то все муравленки,

А поды-то все серебряны,

Помела шелковые,

Калачик съешь, другого хочется.

А у вас-то в Киеве печки кирпичные,

Полы глиняны, помела сосновые,

Калачи сосной пахнут, в рот не взять».

Да и то князю Владимиру за великую обиду стало.

Вставал тут Чурилушка сын Пленкович:

«Ай же ты, государь, Владимир стольнокиевский!

Налетела к нам ворона погуменная,

Животом-богачеством похваляется.

Посади-ка, государь, Дюка во глубок погреб,

А пошли скорого посла в Галич-град

Описать имение Дюково,

Всему именьицу сделать перепись».

Посадил Владимир-князь Дюка во глубок погреб

За замки железные.

Посылает в Галич Добрынюшку Никитича

Описать имение Дюково,

Всему именьицу сделать перепись —

Так ли, как Дюк похваляется.

Садился Добрыня на добра коня,

Поехал он в славный Галич-град.

Подъезжает к городу Галичу,

Видит, город в огне горит:

«Ай, горит-то город Галич, сгорит в огне!»

Как подъехал Добрыня близехонько:

В Галиче-то верхи у теремов золотом горят,

Маковки на церквях самоцветные.

Ай, не Галич город – Индия та богатая!

Приходит на Дюков на широкий двор,

Заходил Добрыня во высок терем,

Он крест кладет да по писаному,

Поклон ведет да по ученому,

А бьет челом на все стороны.

Тут сидит жена старо-ма́терна,

Сидит вся в шелку, вся в золоте.

Говорил Добрыня таково слово:

«Да ты здравствуй, Дюкова матушка!»

Отвечает ему жена старо-матерна:

«А я-то Дюку ведь не матушка,

А я-то Дюкова портомойница».

Да и то Добрыне за обиду стало.

Идет он во другой высок терем.

Тут сидит еще жена старо-матерна,

Сидит вся в шелку, вся в золоте.

Говорил Добрыня таково слово:

«Да ты здравствуй, Дюкова матушка!»

Отвечала жена старо-матерна:

«А я-то Дюку ведь не матушка,

А я-то Дюку ведь калачница!»

Идет Добрыня в третий терем.

Тут сидит еще жена старо-матерна,

Вся в шелку, в золоте.

Говорит Добрыня Никитич сын:

«Да ты здравствуй, Дюкова матушка!»

Отвечала ему жена старо-матерна:

«А я-то Дюку ведь не матушка,

А я-то Дюкова стольница.

Ты поди, добрый молодец, к церкви Божией,

Как первая толпа пройдет метельщиков,

Другая толпа пройдет лопатников,

Третья толпа пройдет подстельщиков,

Расстилают сукна багрецовые,

Пойдут из церкви красны де́вицы,

Понесут зонт подсолнечный,

Тут выйдет из церкви Божьей Дюкова родна матушка».

Пошел Добрынюшка к Божьей церкви,

Встал в сторонку у паперти.

Первая толпа прошла метельщиков,

Другая толпа прошла лопатников,

Третья толпа прошла подстельщиков,

Расстилают сукна багрецовые.

Выходит из церкви матера жена,

По обе руки красны девицы,

Под правую руку тридцать девиц

И под левую руку тридцать девиц,

Несут над ней зонт подсолнечный,

Чтобы не запеклось от солнца ее лицо белое.

Заходил Добрынюшка на супротивочку:

«Да ты здравствуй, Дюкова матушка!

Послал меня Владимир-князь стольнокиевский

Именьице Дюково описывать».

Повела Добрыню Дюкова матушка во клеть сапожную,

Не мог Добрыня сапогов пересчитать,

Не то что пересчитать, глазами переглядеть.

Привела во клеть седельную,

Не мог Добрыня седел пересчитать,

Не то что пересчитать, глазами переглядеть.

Привела Добрыню во конюшню стоялую,

Не мог Добрыня жеребцов пересчитать,

Не то что пересчитать, глазами переглядеть.

Привела Добрыню в амбары богатые,

Где товары заморские складены;

Не мог Добрыня товары пересчитать,

Не то что пересчитать, глазами переглядеть.

Привела Добрыню в погреба глубокие,

В погребах бочки полны красна золота,

Не мог Добрыня бочек пересчитать,

Не то что пересчитать, глазами переглядеть,

Бочкам тем числа-сметы нет.

Ай, велики верно у Дюка животы.

Писал тут Добрыня грамоту князю Владимиру:

«Ты славный Владимир-князь стольнокиевский!

Пошли ты из Киева бумаги на шести возах,

Да чернил пошли на трех возах,

Да пошли сюда тридцать переписчиков,

В три года Дюково именьице будет не описать.

Да продай-ка ты, Владимир, стольный Киев-град

На эти на бумаги на гербовые,

Да на чернила-перья продай еще Чернигов-град,

Да и тогда не сможешь Дюковы животы-имение уписывать».

Получил Владимир-князь грамоту Добрынину,

Выпускал Дюка из погреба глубокого.

Говорил Владимир-князь таково слово:

«Молодой ты боярский сын Дюк Степанович!

Оставайся ты во городе Киеве,

Послужи-ка мне, князю, верой-правдою».

Отвечал Дюк князю Владимиру:

«Ай же ты, Владимир-князь стольнокиевский!

Как ведь с утра солнышко не опекло,

Под вечер солнышко не огреет.

На приезде ты молодца не учествовал,

А теперь на уезде не учествовать».

И собрался Дюк Степанович ехать из Киева,

Да тут они с Чурилой прираздорили,

Ударили да о велик заклад,

О велик заклад да о пятьсот рублей —

Щапить-басить да им по три года́,

По стольному городу по Киеву,

На каждый день надевать платья сменные.

Поручились за Чурилушку всем Киевом,

Никто за Дюка не ручается.

Выходил Дюк на царев кабак,

А и брал три бочки зелена вина,

Кричал голосом богатырскиим:

«Ай же вы, голи кабацкие!

Да и пейте вино вы безденежно,

Ручайтесь за Дюка за Степановича».

Поручились за Дюка голи кабацкие.

Шлет Дюк гонца ко своей матушке —

Прислать ему на три года платья сменного.

Стали Дюк с Чурилой щапить-басить,

Прощапили, пробасили они три года,

Пошли в последний день к заутрени.

Снаряжают Чурилушку всем Киевом.

Обувал Чурилушка сапожки зелен сафьян,

Носы шилом, пяты востры,

С носу к пяте яйцо покати,

Под пяту воробышко летит,

Воробышко летит, перепуркивает.

Надевал Чурило шубу кунью,

Во пуговках литы добры молодцы,

Во петельках шиты красны девицы,

Застегивает пуговки вальячные —

Добры молодцы с красными девицами обнимаются.

На голову положил шапоньку соболью,

Ушисту да пушисту, завесисту —

Спереди-то не видно ясных очей,

Сзади не видно шеи белоей.

Пошел Чурило во Божью церковь,

Все Чуриле поклоняются.

А Дюк-то один снаряжается.

Обувал он лапотцы из семи шелков,

Вплетено в лапотцы по камешку по яхонту самоцветному;

Надевал Дюк шубу соболью

Под дорогим под зеленым под знаметом,

А во пуговках-то литы люты звери,

Во петельках-то шиты люты змеи,

Да брал Дюк плеточку шелковую.

Пошел Дюк во Божью церковь,

Подернул плеточкой по пуговкам —

Заревели во пуговках люты звери,

Засвистали по петелькам люты змеи,

Да все тут в церкви приужаснулися,

А тут все во церкви оземь пали,

Оземь пали, а иные обмерли.

Говорит Владимир стольнокиевский:

«Ай же ты, Дюк сын Степанович!

Приуйми-тка ты своих змей-зверей лютыих,

Весь Киев от них приужаснулся.

Перещапил ты Чурилушку Пленковича».

Отстояли они Христову заутреню,

Вышли из Божьей церкви.

Взял Дюк с Чурилы велик заклад в пятьсот рублей,

Купил зелена вина,

Напоил голей кабацких допьяна.

Говорил Дюк Чуриле таково слово:

«Ай же ты, Чурило сухоногое!

Баси ты, Чурило, перед бабами,

Перед бабами да перед девками,

А с нами молодцами ты и в кон нейди».

Говорил Чурило Дюку таково слово:

«Ударим с тобой еще о велик заклад,

О велик заклад, о свою буйну голову —

Скакать на добрых конях через Днепр-реку,

А Днепр-река ровно три версты».

Поручились за Чурилу всем Киевом,

А за Дюка поручиться некому,

Голи кабацкие во хмелю лежат.

Тут натягивал Дюк свой тугой лук,

Пустил стрелку каленую ко Илье Муромцу.

Подхватил стрелку сизый орел в чистом поле,

Принес Илье Муромцу к белу шатру.

Скоро Илья Муромец снаряжается,

Приезжает он в славен Киев-град,

Поручился он за Дюка Степановича.

Выбирал Чурилушка добра коня,

По чисту полю стал разганивать,

Разганивать, разъезживать.

Скочил Чурило за Днепр-реку;

Назад Чурило стал отскакивать,

Упал Чурило посеред реки.

Садился Дюк на добра коня,

Не разганивал, не разъезживал,

Перескочил Дюк через Днепр-реку.

Назад Дюк стал отскакивать,

Схватил Чурилу за желты кудри,

Кинул Чурилу на крут бережок,

Хочет рубить ему буйну голову.

Едет тут к ним по чисту полю

Старый казак Илья Муромец,

На коне сидит как столетний дуб,

На коне сидит, не шатается,

Седая борода по ветру развевается,

Говорит Ильюшенька Дюку с Чурилою:

«Не дело вы, добры молодцы, затеяли,

То не дело богатырское – губить русский русского,

Дело богатырское – Русь защищать.

Помиритеся-ка вы, обнимитеся,

Крестами вы обменяйтеся,

Назовитесь вы братцами назваными».