В стольном городе во Киеве

У ласкова князя у Владимира

Еще было пированье-почестный пир

На многие князья и бояре

И на русские могучие богатыри.

День клонится к вечеру,

Почестный пир идет навеселе.

Появились тут люди незнаемые,

Сто молодцов, да других сто,

Да третьих сто.

Все они избиты-изранены,

Булавами буйны головы пробиваны,

Кушаками головы завязаны;

Бьют челом, низко кланяются:

«Ай же ты, солнышко Владимир-князь,

Ты прими, государь, нашу жалобу,

От нас, твоих мужичков-охотничков!

Ездили мы по полю по чистому

У той реки у Са́роги

На твоем государевом займище,

Ничего мы в поле не наезживали,

Не наезживали зверя рыскучего,

Не видали птицы перелетноей,

Только наехали во чистом поле

На молодцов неведомых.

Жеребцы под ними латынские,

Кафтанцы на них камча́тные,

Однорядочки-то голуб скурлат,

А колпачки – золоты верхи;

Они соболей, куниц повыловили,

Туров, оленей повыстрелили,

Нас избили-изранили,

Тебе, государь, на стол добычи нет,

А нам, мужичкам-охотничкам, жалованья».

Та толпа со двора сошла,

Другая толпа валит, мужички-рыболовы,

Все избиты-изранены,

Булавами буйны головы пробиваны,

Кушаками головы завязаны,

Челом бьют, низко кланяются:

«Ай же ты, солнышко Владимир-князь,

Ты прими, государь, нашу жалобу

От нас, твоих мужичков-рыболовов!

Ездили мы по рекам, по озерам,

Ничего не поимывали,

А встретили молодцов неведомых,

Всю они белую рыбицу повыловили,

Наши неводы повырывали,

Нас избили-изранили,

Тебе, государь, на стол улова нет,

А нам, мужичкам-рыболовам, жалованья».

Еще та толпа со двора сошла,

Две новые привалили,

Сокольники да кречатники,

Все избиты-изранены,

Булавами головы пробиваны,

Кушаками головы завязаны,

Бьют челом, низко кланяются:

«Ай же ты, солнышко Владимир-князь,

Прими, государь, нашу жалобу

От нас, твоих сокольников, кречатников!

Ездили мы по чисту полю,

По твоему государеву займищу,

На лугах, островах, у реки Са́роги,

Ничего не поимывали,

Не видали ни сокола, ни кречета.

Только наехали на молодцов неведомых,

Всех они ясных соколов повыхватывали,

Белых кречетов повыловили,

А нас избили-изранили, —

Называются дружиною Чуриловою».

Тут Владимир-князь за то слово спохватится:

«Да кто этот Чурила есть таков?»

Выступал тут старый Бермята Васильевич:

«Я, государь, про Чурилу ведаю,

Двор Чурилы не в Киеве, не за Киевом,

Двор Чурилы на Почай-реке,

У чудна креста Леванидова,

У святых мощей у Борисовых;

Двор Чурилы на семи верстах,

Вкруг двора железный тын,

На всякой тынинке по жемчужинке,

Первые ворота вольящетые,

Другие ворота хрустальные,

Третьи ворота оловянные,

Над воротами икон семьдесят,

Подворотенки дорог рыбей зуб.

Во дворе-то у Чурилы семь теремов,

Маковки у теремов золоченые».

Тут Владимир-князь со княгинею,

Со боярами и дружиною

Снаряжается к Чуриле ехать,

Смотреть терема Чурилины.

И будут они у двора Чурилина,

Вкруг двора железный тын,

На всякой тынинке по жемчужинке,

Над воротами икон семьдесят,

Подворотенки дорог рыбей зуб.

Встречает их Чурилин батюшка

Старый Пленка Саро́женин,

Князю и княгине отворяет ворота вольящетые,

Боярам и дружине отворяет хрустальные,

Слугам, челяди отворяет оловянные.

А двор у Чурилы на семи верстах,

На дворе семь теремов высокиих,

На теремах маковки золоченые.

Тут Чурилин батюшка

Старый Пленка Саро́женин

Повел князя со княгинею в больший терем,

В палаты белокаменные.

Хорошо палаты изукрашены:

На небе солнце и в тереме солнце,

На небе месяц и в тереме месяц,

На небе звезды и в тереме звезды.

Пол-середа одного серебра.

Сажал старый Пленка, Чурилин батюшка

Князя Владимира со княгиней Апраксией

За столы белодубовые,

Несли им слуги яства сахарные и питья медвяные.

Князь со княгинею веселы сидят.

Посмотрел Владимир-князь в окошко косящетое

И увидел, едут из чиста поля

Удалы молодцы, больше тысячи.

Жеребцы под ними латынские,

Узды, повода сорочинские,

Кафтанцы на них камчатные,

Однорядочки-то голуб скурлат,

Сапожки на ножках зелен сафьян,

А и колпачки – золоты верхи.

Добры молодцы плечо в плечо, лицо в лицо,

На конях они соколом сидят,

Будто свечи горят,

Кони у них, как орлы, летят.

Наперед едет купав молодец,

На добром молодце шуба соболья,

Тешится молодец, палицу булатную подбрасывает,

С руки на руку перекидывает.

Испугался тут Владимир-князь:

«Ай же ты, старый Пленка Сароженин!

Идет на нас силушка неверная,

Едут татаровья поганые».

Отвечал ему Пленка, Чурилин батюшка:

«Не пугайся, солнышко Владимир-князь,

То едет сынишко мой,

Премладой Чурилушка Пленкович

Со своей дружинушкой хороброю».

Приехал Чурила на свой широкий двор,

Брал Чурила золоты ключи,

Скоро шел во подвалы глубокие,

Взял золоту казну,

Сорок сороков черных соболей,

Да сорок сороков бурнастых лисиц,

Брал еще камку белохрущатую,

Принес он ко князю Владимиру:

«Уж ты, солнышко Владимир стольнокиевский,

А прими ты малые подарочки!»

В ту пору Владимир-князь возрадовался,

Говорил ему таково слово:

«Много было на Чурилу жалобщиков,

Много было челобитчиков,

Да теперь я с Чурилы суд сниму.

Не подобает тебе, Чуриле, в деревне жить,

Подобает тебе, Чуриле, в Киеве жить,

Мне, князю стольнокиевскому служить!»

Чурила тут не ослушался,

Поехали они в стольный Киев-град.

В Киеве все-то бегут на Чурилу взглянуть,

А где девицы глядят, там заборы трещат,

А молодицы глядят, там оконницы звенят,

А старые старушки костыли грызут,

Все глядючи на младого Чурилушку,

На его ли красоту да поднебесную,

На его на кольца золочёные.

Пошел Чурила Владимиру во стольники,

Во стольники, во чашники.

Заводил Владимир-князь почестный пир.

Ходит молодой Чурила по гриднице,

Расставляет столы дубовые,

На столы ставит чаши золочёные,

Вкруг столов Чурила похаживает,

Желтыми кудерками потряхивает,

Золотыми перстнями побрякивает.

Боярские жены любуются,

На красу Чурилину дивуются.

Молода княгинюшка Апраксия

Рушала лебедь белую,

Глядючись на красоту Чурилину,

Обрезала себе рученьку правую,

Сама говорила таково слово:

«Не дивуйтесь вы, жены боярские,

Что обрезала я руку белую,

Помешался у меня разум во буйной голове,

Помутились у меня очи ясные,

Глядючись на красу Чурилину;

Ему бы, Чуриле, не на этой службе быть, —

А быть бы ему, Чурилушке, во постельниках,

Убирать бы ему в моей спаленке

Кроваточку тесовую,

Постилать периночку пуховую,

Сидеть бы ему у изголовья высокого,

Играть бы в гуселышки яровчаты».

Наедалися на пиру, напивалися,

Все князья и бояре домой разъезжалися.

Поутру рано-ранешенько

Зазвонили к заутрени,

Князья и бояре пошли к церкви Божией;

В ту ночь выпадала пороха снегу белого,

И нашли они свежий след, сами дивуются:

Либо зайка скокал, либо бел горностай.

А иные усмехаются:

«Знать, это не зайка скокал, не бел горностай —

Это шел Чурилушка Пле́нкович

К старому Бермяте Васильевичу,

К его молодой жене Катерине прекрасныя».