Заскучал Илья Муромец в граде Киеве,

Не ест, не пьет на пиру у князя Владимира,

Поехал он из Киева в чисто поле

Поискать себе дела богатырского.

Едет Илья Муромец в чистом поле

И увидел он бел-горюч Алатырь-камень.

От того камня три пути-дороженьки широкии.

А на камне написано:

«В первую дорогу ехать – убиту быть,

В другую дорогу ехать – женату быть,

В третью дорогу ехать – богату быть».

Стоит Илья, головой качает, удивляется:

«Сколько лет я в чистом поле езживал,

А такого чуда еще не наезживал.

Для чего мне ехать, где богату быть?

Нет у меня молодой жены,

Некому тратить золотой казны.

Для чего мне ехать и где женату быть?

Молоду жену взять – чужа корысть,

А старую взять – на печи лежать,

На печи лежать, киселем кормить.

Поеду-ка я, добрый молодец,

Тою дороженькой, где убиту быть».

Едет Илья не день, не два,

Проехал Корелу проклятую,

Не доехал до Индии до богатоей,

И наехал он на грязи смоленские.

Стоят там сорок тысяч разбойников,

Те ли ночные тати-подорожники.

Хотят отобрать у него добра́ коня,

Отнять у него платье цве́тное.

Говорит им Илья Муромец сын Иванович:

«А гой же вы, сорок тысяч разбойников

И тех ли татей ночных подорожников!

Да на что вам бить меня, старого?

Уж вам снять-то с меня нечего,

Только ведь на мне сермяжка серая,

Одна пола во пятьсот рублей,

А другая пола во тысячу,

А всей сермяге и цены-то нету.

У меня ведь золотой казны не случилося,

Только казны с собой сорок тысячей,

Еще крест на груди да во пятьсот рублей,

Да шелом на главе сорока пудов,

Сорока же он пудов во пятьсот рублей,

А сапоженьки на ноженьках семи шелков,

Да семи они шелков во семьсот рублей.

Есть еще у меня только добрый конь,

На коне есть седелышко черкасское,

То не для красы, братцы, не для басы —

Ради крепости богатырскоей,

Чтобы можно было сидеть добру молодцу,

Биться-ратиться во чистом поле.

Есть еще на коне уздечка тесмяная,

И во той уздечке тесмяноей

Зашито ведь по камешку по яхонту,

То не для красы, братцы, не для басы —

Ради крепости богатырскоей.

Там, где ходит-гуляет мой добрый конь,

Ходит он среди ночи темныя,

Видно его за пятнадцать верст.

А еще-то у моего коня доброго

Промеж глаз насажен камень тирон,

То не для красы, братцы, не для басы,

Для ради осенних темных ноченек,

Он за тридцать верст как светел месяц печет,

Тому каменю и цены-то нету».

Вскричал тут атаман разбойников громким голосом:

«Что ж вы, ребятушки мои разбойнички,

Дали брехуну старому долго разговаривать!

Принимайтесь-ка, ребятушки, за дело ратное».

Тут Илье за обиду стало,

За великую досаду показалося.

Снимал он с буйной головы шеломчат колпак,

Начал он шеломом помахивать,

Как махнет в сторону – так тут и улица,

В другую махнет – переулочек.

Видят разбойники, беда пришла,

Вскричали они зычным голосом:

«Ой ты гой еси, стар матер человек!

Ты бери с нас золоту казну, сколько надобно,

Ты бери с нас цветно платьице,

Ты бери наших добрых коней,

Ты оставь-ка нас хоть на семена».

Говорит им тут Илья Муромец:

«Кабы мне брать вашу золоту казну,

За мной бы рыли ямы глубокие,

Кабы мне брать ваше цветно платье,

За мной бы были горы высокие.

Кабы мне брать ваших добрых коней,

За мной бы гоняли табуны великие.

Хватит вам, разбойникам-подорожникам,

Губить души невинные,

Хуже вы поганых татаровей».

Прибил-прирубил Илья всех разбойничков,

Не оставил ни единого и на семена.

Вернулся он к Алатырю-камню,

Подпись на камешке подписывал:

«Очищена эта дорога прямоезжая».

Поехал Илья той дорожкой, где женату быть.

Увидал палаты белокаменные.

Выходила его встречать красна девица,

Сильная поляница уда́лая:

«Пожалуй ко мне, добрый молодец!»

Бьет челом, низко кланяется,

Берет Ильюшу за белы́ руки,

За белы руки да за златы́ перстни,

Ведет в палаты свои белокаменные,

Посадила добра молодца за дубовый стол,

Стала добра молодца она угащивать,

Стала у доброго молодца выспрашивать:

«Ты скажи, скажи мне, добрый молодец!

Ты какой земли да какой орды,

Ты чьего же отца да чьей матери,

Еще как же тебя именем зовут,

Величают тебя по отечеству?»

Отвечал Илья красной девице:

«Почто спрашивать, красна девица?

Я теперь устал, почивать хочу».

Берет красна девица Ильюшу за белы руки,

За белы руки да за златы перстни,

Ведет в спаленку, богато убранную,

Уложить добра молодца на кроватку тесовую,

На тесовую кроваточку на обманчиву.

Говорит Илья красной девице:

«Ай же ты, душечка красна девица!

Ты сама ложись да на ту кроватку на тесовую».

Схватил Илья красну девицу подзапазушки,

Кинул на ту кроватку на тесовую,

Как кроваточка-то тут перевернулася,

Свалилась красна девица во глубок погреб.

Отворял Илья погреба глубокие,

Выпускал двенадцать добрых молодцев,

Двенадцать сильных, могучих богатырей:

«Подите, добры молодцы, на святую Русь,

Делайте дело богатырское,

Берегите вы, храните Русь матушку!»

Вынимал Илья саблю вострую,

Срубил злодейке девице буйну голову,

Рассек-разрубил тело женское,

Куски разметал по чисту полю,

Серым волкам на съедение,

Черным воронам на расклевание.

Приезжает ко Алатырю-камню,

На камешке подпись подписывал:

«Очищена и эта дорожка прямоезжая».

Направил Илья своего добра коня

На третью дорогу, где богату быть.

Наехал в чистом поле на три погреба глубокиих,

Насыпаны доверху златом-се́ребром,

Каменьями драгоценными.

Обирал тут Илья все злато-серебро

И каменья те драгоценные,

Раздавал нищей братии,

Вдовам и сиротам бесприютныим.

Вернулся он к Алатырю-камню

И на камешке подпись подписывал:

«Очищена и эта дороженька прямоезжая».