С точки зрения функциональной главная «задача» ирландской банши – оповещать о близкой смерти потомка королей при помощи характерных стонов и рыданий, имитирующих погребальный плач. Однако, как отмечается в книге П. Лайсафт, этим ее манифестации в фольклорной традиции не ограничиваются, причем ряд параллельных сюжетов, формирующих то, что было названо нами «текстом банши», как правило, также довольно ограничен. Сочетание данных вторичных мотивов составляет «вторичную атрибутику» банши, складывающуюся из следующих элементов.

● Одним из второстепенных занятий банши считается стирка белья в реке при помощи валька, удары которого обычно слышны издалека.

● Излюбленным занятием банши является расчесывание волос гребнем.

● Если банши оскорбить, она ударяет обидчика по щеке, от чего на его лице на всю жизнь остается след ее ладони.

● Иногда функцию банши исполняет птица (либо сама она предстает в птичьем облике).

Рассмотрим последовательно данный ряд элементов, составляющих «комплекс банши», и попытаемся выявить соответствующие им параллели.

Отметим в первую очередь, что связь банши с водой ни в коей мере не является, так сказать, первично функциональной: она не может быть названа «водным духом» или «водяной девой» и даже не имеет ничего или почти ничего общего с персонажами типа Лорелеи, главным местом обитания которых является скала над водоворотом, куда они заманивают неосторожных рыбаков. Однако одним из наиболее частотных мест манифестации банши, по фольклорным данным (кроме места возле дома умирающего), оказываются берега рек и озер, а также – колодцы или ручьи. Данное место обитания банши, безусловно, находит достаточно параллелей в мировом фольклоре. Так, в ирландском и шотландском фольклоре, параллельно с фигурой банши, встречается также персонаж, называемый Бан-нихе (ирландское bean nighe, буквально – женщина мытья). Генетически восходя к образу богини войны и смерти, которая моет кровавые доспехи воина (о персонажах данного типа см. в предыдущих главах), она уже не мыслится как вестник смерти, однако безусловно входит в число враждебных человеку существ. Так, тот, кто будет замечен данной «прачкой», как правило, неизбежно будет ею задушен при помощи куска мокрой ткани, которую она моет, если только не успеет пройти между нею и краем воды. В последнем случае сама прачка оказывается вынужденной исполнить три желания человека. Вид данные прачки по обыкновению имеют крайне уродливый, хотя возможны и исключения. В североирландской и шотландской фольклорной традиции прачки считаются женщинами, которые умерли во время родов и тем самым не исполнили свою главную работу – стирать детские пеленки (более детально об этом персонаже смотреть: Spence, 1948, p. 54–55). Аналогичные «прачки у брода» известны и в континентальной традиции, сравним так называемые lavandières de nuit (полночные прачки) французского фольклора.

В том, что касается самой банши, то ее связь с водой также прослеживается достаточно ясно, однако для этого персонажа данный мотив является вторичным. Так, одним из обычных мест обитания банши, когда она не подходит к дому умирающего, чтобы возвестить о его близкой смерти, является берег реки, где она либо просто сидит у воды, расчесывая гребнем свои длинные волосы, либо стирает при помощи валька белье. Стук валька разносится при этом достаточно далеко, и поэтому в ирландских народных поверьях звук доносящихся издалека ударов, который не имеет однозначной интерпретации, может квалифицироваться как звук «валька банши» и поэтому воспринимается как дурное предзнаменование в широком смысле слова. Довольно часто среди рассказов об оскорблении банши встречается сюжет о том, как ночью идущий с попойки или поминок нетрезвый молодой мужчина видит стирающую у брода банши и говорит ей: «Раз уж ты тут взялась стирать, постирай и мою рубашку». Оскорбленная банши обычно появляется в доме обидчика через несколько часов после данного инцидента и душит его посредством надетой на нем одежды, стягивая ее рукой сзади на уровне горла, либо как-то иначе пытается отомстить обидчику (тянет за волосы и прочее). Приведем в качестве примера в дополнение к процитированному самой П. Лайсафт краткому эпизоду фрагмент, описывающий не только оскорбление банши, но и саму атмосферу ирландских поминок:

Это было уже давно, наверное, лет двадцать назад или больше. Возле городка Эохалла были поминки, ну, как это принято. Тогда обычно хорошие устраивали поминки, особенно если умирал старик или старуха. Много народу собиралось в доме, игры всякие были, танцы, выпивка. А если умирал молодой человек, то тут все было потише, сидели мало, не играли, больше было всяких слез и рыданий. И обычно приглашали специально такую женщину, у которой был сильный такой, жуткий голос, чтобы она повыла по нем как следует. Так полагалось. Потому что, если молодой умирает, если, там, утонул или что, то это плохо, тут надо поплакать по нему, чтобы проводить его как следует. А в тот раз умер один старик, так что народу было в доме полным-полно. Ну начались танцы, штуки всякие – строили мостик, хоп-хоп, хурра, овес сеяли (смеется), ну еще разные другие игры. И потом так стало там душно, просто хоть подыхай. Ну, люди стали выходить на воздух, просто – постоять, подышать. А банши как раз была рядом, на реке, а дом стоял тоже у реки, а она была на берегу и стирала молча своим вальком. Там был один парень (у него вообще язык был острый, всем всякие гадости всегда говорил) и он прямо при всех ей крикнул: «Если уж ты так хорошо стираешь, постирай и мне рубашку, а то она совсем уже мокрая, а тебе, я вижу, руки уже нечем занять». Ну, его тут сразу увели назад в дом, и он сел у открытого окна. Все было в доме, как раньше, пляски всякие. Вдруг, я сам это видел, в окно всунулись две такие белые или зеленоватые худые руки, и они стали шарить у него под горлом, пуговицы расстегивать, все прямо замерли. Вдруг, раз – она ему рубашку сдернула и пропала. Конечно, он эту рубашку назад уже не получил. И что важно – он с того раза вообще онемел, совсем говорить разучился. А потом, я слышал, он вообще скоро умер (Lysaght, 1996, p. 319).

Однако, что важно для нас в данном случае, во всех рассказах данного типа банши не выступает как вестница смерти и медиатор между мирами, но скорее оказывается принадлежащей миру людей, о чем говорит и ее отнюдь не сверхъестественный способ отомстить за нанесенное оскорбление.

Связь банши с водной стихией (рекой, бродом, колодцем, на краю которого она иногда сидит, и другими) ставит данный персонаж в один ряд с другими, распространенными практически всюду женскими фольклорными персонажами, отличающимися целым рядом общих черт, среди которых традиционная близость к воде занимает очень важное место. Среди многочисленных параллелей, безусловно, следует в первую очередь отметить русских русалок, которые, как правило, сидят на берегу или на ветвях, нависающих над водой (естественно, исключения возможны). У колодца можно встретить и древнееврейскую Лилит (Носенко, 1998), и литовскую лауме (Bagdanavičius, 1999), и так далее. Отметим, что все названные (и не названные) мифологические персонажи также не являются «духами воды». Связь женского начала с влагой – место настолько общее, что, наверное, не нуждается в дополнительных иллюстрациях.

Однако, как нам кажется, специфика местоположения банши – у края водной стихии (у брода, на берегу реки, у колодца и прочих) заставляет интерпретировать этот мотив не столько как архетипическую связь женского начала с водной стихией, сколько как проявление ее медиативного положения. Являясь не только вестницей смерти, но и проводником между мирами, она занимает как бы внепространственное положение: ни в воде, ни на суше. Вспомним, что именно на берегах рек или в полосе отлива (то есть вне фиксированного пространства) в ирландской традиции было принято оставлять подменышей – посланцев иного мира. Как верно отмечает в данном случае П. Лайсафт (с. 71), лиминальность фигуры банши обуславливается и лиминальностью времени ее появления (часто – на рассвете или на закате) и лиминальностью среды ее обитания. Мотив стирки белья в данном случае мы полагаем вторичным (иначе чем еще ей заниматься на берегу реки), а тему «стирки рубашки» – еще более вторичным по отношению к предыдущему и входящим уже в другой «тематический комплекс»: оскорбление банши.

Другой деталью, характерной для описания внешнего облика банши, являются длинные волосы (светлые, золотистые, рыжие, иногда – седые, но всегда распущенные), которые она расчесывает гребнем, причем с последним связано обычно много дополнительных сюжетов. В том, что касается материала, из которого он изготовлен, то тут фольклорные данные оказываются разноречивы: с одной стороны – из золота или серебра, с другой – из рыбьих костей. Но при этом поразительное единодушие со стороны информантов проявлялось в оценке этого гребня как предмета, являющегося источником опасности. В ирландских деревнях детям запрещалось подбирать на улице гребень, потому что ночью «банши придет за ним». В одном из рассказов описано, как человек подобрал гребень и принес его домой. Ночью он услышал у окна характерные стоны и решил вернуть гребень, сунув его в окно. На его счастье, он догадался воспользоваться для этого каминными щипцами, которые тут же оказались совершенно искореженными.

Параллелей в данном случае возникает так много, что очевидно, что данный мотив далеко выходит за пределы собственно кельтских верований. Известно, что, как и банши, русалки в основном проводят время за расчесыванием своих длинных волос особым гребнем, о котором также «не известно точно, из чего oн сделан». По ряду свидетельств, он может быть сделан из рога, меди или золота и имеет при этом «магическую силу». По данным М. Н. Макарова, гребень русалки сделан из рыбьих костей (Макаров, 1838, с. 10). Двигаясь к востоку, мы можем встретить аналогичную тему расчесывания волос гребнем как один из атрибутов тюркской албасты, основная функция которой состоит в том, чтобы задушить человека во сне, а также татарской сыу-анасы, которая по обыкновению ловит людей на закате и ест их мясо. О ней, в частности, говорится, что «она является людям причесывающей свои длинные волосы, иногда забывает свой золотой или серебряный гребень и приходит за ним к тому, кто взял этот гребень» (Зеленин, 1995, с. 218; там же смотреть также сопоставительный материал по вопросу).

Близка к русалкам (и банши) с этой точки зрения оказывается и пермятская шишига, которая «обитает преимущественно в озерах и прудах… по виду напоминает взрослую женщину. Одежды у ней нет, на голове имеет длинные волосы, которые она нередко чешет гребнем, выходя на землю из воды. Один рыбак, выйдя однажды на озеро порыбачить, увидел шишигу, которая сидела на кочке и заплетала свои во-лосы в косы. Шишига, заметив мужика, нырнула в воду, а гребень, которым чесала свои волосы, оставила на кочке. Рыбак подплыл к кочке на лодке, взял гребень, и принес его к себе в избу. В тот же день, лишь только смерклось, и все семейство рыбака улеглось спать, послышалось постукивание в дверь и голос шишиги, жалобно умолявшей рыбака возвратить ей гребень. Рыбак отворил окно и выбросил гребень, – схватила его проворно шишига и исчезла» (Зеленин, 1995, с. 218; по данным: Смирнов, 1891, с. 275).

Двигаясь обратно на запад, мы вновь встречаем образ девы, расчесывающей золотым гребнем свои длинные волосы, которая, возможно, гораздо более приятна внешне, но по сути также в той или иной форме сопричастна смерти. Мы имеем в виду знаменитую Лорелею, сидящую на скале и своим пением заманивающую в водоворот неосторожного рыбака. Сравним у Гейне:

Расчесывают волосы гребнем и германские ундины, и скандинавские хольдры, и сербские вилы. Забывает под кустом свой гребень и шотландская «гластих» (glaistig), «зеленая женщина», которая обычно в виде одинокой красавицы подстерегает в лесу мужчину, склоняет его к соитию, а затем перекусывает ему горло и выпивает всю кровь.

Тема расчесывания волос, как нам кажется, коррелирует в данном случае с распространенным поверьем о магических функциях гребня, в частности так называемого покойницкого гребня, «который считался нечистым и подлежал, как и другие предметы, употреблявшиеся при обряжении покойника, удалению, отправлению за пределы пространства жизни» (Толстая, 1995, с. 541). Известно также, что гребень мог применяться и во вредоносной магии. Сказанное, возможно, является ответом на такой, казалось бы, наивный вопрос: откуда русалки и подобные им существа берут гребень для расчесывания своих волос, однако интерпретация данной, столь распространенной, темы, безусловно последним замечанием не исчерпывается (см. также в указателе Аарне-Томпсона мотив С 543: «запрет брать гребень»).

Отметим также, что, по данным П. Лайсафт, тема гребня встречается скорее в центральных и южных районах Ирландии и практически неизвестна, а точнее – не связана с образом Банши, в западном и северо-западном фольклоре острова. Этот факт объясняется тем, что в данных районах, где наиболее распространено рыболовство, имеют широкое хождение предания о «морских девах» (maghdean mara), которым и передается там прерогатива расчесывать гребнем длинные волосы и топить неосторожных рыбаков.

Таким образом, мы видим, что тема гребня для «образа банши» является безусловно вторичной и соотносится с широко распространенным мотивом нанесения вреда смертному, преимущественно – мужчине, сверхъестественной женщиной. Как же можно ее интерпретировать? В книге П. Лайсафт запрет брать потерянный банши гребень объясняется дидактически: так ребенка учат не брать чужое. С другой стороны, в книге французского этнолога Э. Сорлен «Крики жизни, крики смерти: феи судьбы в кельтских странах» дается довольно странная интерпретация темы гребня банши. Как она пишет, «натягивая гребнем пряди свои длинных волос, банши уподобляет их струнам, на которых исполняет свои арии ветер (а Ирландия, как известно, очень ветреная страна!)» (Sorlen, 1991, p. 104). Данное объяснение оказывается противоречащим тому факту, что тема гребня, которым расчесывает свои длинные волосы супернатуральная женщина, оказывается необычайно распространенной и засвидетельствована практически всюду, по крайней мере – на территории Европы, а также в Индии, Монголии, на Алтае и прочих.

В свое время (Михайлова, 1998а) нами была предложена другая интерпретация темы гребня: учитывая явно выраженную агрессивность по отношению к мужчинам персонажей данного типа, мы склонны видеть в образе гребня субститут также достаточно широко зафиксированной темы «зубов в промежности», описанной еще В. Проппом (Пропп, 1986, с. 327), а на уровне психологическом объясняемой как универсальный страх мужчины перед дефлорацией (шире – страх кастрации).

Мотив отпечатка пальцев (или – ладони) банши, который навеки остается на щеке того, кто посмел ее оскорбить, не является широко распространенным. Как отмечает П. Лайсафт, он широко засвидетельствован только в графстве Голлуэй (запад острова) и, добавим, иногда встречается в быличках графстве Кэрри (юго-запад). Более того, рассказы об этом «эпизоде» часто построены таким образом, что не всегда можно с уверенностью сказать, о банши в них идет речь или о каком-то ином сверхъестественном женском персонаже – сиде или женщине-призраке. Все они обычно строятся по одной модели: ночью в темноте, возвращаясь домой, мужчина видит незнакомую девушку; желая поухаживать за ней, он ее догоняет и хватает за руку или пытается обнять; в ответ та ударяет его по лицу, он теряет сознание и приходит в себя только утром: на его щеке навеки остается родимое пятно в виде следа от ладони.

Со свойственным ей морализаторством П. Лайсафт и здесь склонна видеть основную цель рассказа как воспитательную: он учит, что не следует поздно ночью ходить по холмам и дорогам, с одной стороны, и ни к чему приставать к незнакомым девушкам – с другой. Однако, строго говоря, мы действительно не можем быть уверены в том, что эти рассказы изначально были связаны именно с «текстом банши». Мотив наказания излишне «активного» парня часто встречается и в рассказах о сидах, причем формы наказания при этом оказываются гораздо более разнообразными: выпадение волос, проваливание под землю, переломы конечностей и так далее, причем след от пальцев в виде родимого пятна в данном разнообразном «реестре» практически не встречается. Наиболее частым здесь можно назвать мотив «поспешной клятвы»: молодой человек встречает на поляне в лесу рыжеволосую девушку и склоняет ее к интимным отношениям, обещая не позднее чем через неделю прийти к ее родным и посвататься, та соглашается, а затем со смехом восклицает: ну что же, через неделю жду тебя у нас! Проходит неделя, и парень действительно идет на ту же поляну в лес, чтобы отправиться с девушкой к ее родным. Естественно, в деревне больше никто уже никогда его не видел…

В то же время, как отмечает и сама П. Лайсафт, мотив «следа пальцев» встречается обычно в контексте рассказов о привидениях, призраках и возвращающихся покойниках (по указателю Томпсона – мотив E 542.1.2) – «мертвец дотрагивается до шеи человека, и на ней навсегда остается след пальцев». Так, например, в ирландских народных балладах встречается сюжет о том, как молодой человек после смерти невесты решил жениться на другой: в день свадьбы умершая приходит и дает ему пощечину. Можно вспомнить многочисленные следы пальцев на запястьях, на лбу, на плече и так далее – все они объединены общим мотивом: это след прикосновения мертвеца (призрака)[37]. Связь с собственно банши здесь, действительно, скорее вторична, однако то, что мотив этот все же вписан в «комплекс банши», кажется нам не совсем случайным.

И, наконец, последним элементом «вторичной атрибутики» банши является ее связь с птичьим обликом: она либо сама иногда принимает образ птицы, либо оказывается в каких-то странных отношениях с инфернальной птицей – вестницей из иного мира. В отдельных районах банши изображается в виде птицы (обычно сороки, вороны или просто некой абстрактной птицы), что сближает данный образ с бретонским анку. Данная деталь ставит ее также в один ряд с такими фигурами древнеирландской мифологии как богини смерти Бадб и Морриган, которые могут представать в образе птиц, что, впрочем, вполне естественно, поскольку к данным фигурам банши и восходит генетически. И вполне естественно, что наиболее предпочтительным «птичьим» обликом банши является ворона, которая, как известно, питается падалью (в виде вороны изображаются обычно и бадб и морриган, смотреть: Herbert, 1999).

Однако, как нам кажется, представление о вестнике из иного мира, предстающем в виде птицы, также носит достаточно универсальный характер и соприкасается с представлениями о душе, принявшей после смерти человека зооморфный облик. Данный комплекс «душа – птица – вестник иного мира» представляет собой достаточно распространенную универсалию и, как пишет об этом Н. Н. Велецкая, характерен не только для индоевропейцев: «Обращения к умершему с призывом возвратиться, “обернувшись перелетным соколом ясным”, “белым голубочком”, “сизой кукушечкой”, “пташечкой” – общее место плачей. Птица – символ воплощения духа умерших, характерный не только для индоевропейских народов. Свидетельством этому может служить название Млечного Пути “птичьей дорогой” наряду с названием “тропа душ” у различных народов Европы и Азии» (Велецкая, 1978, с. 31).

Представление о том, что банши, как и анку, может представать в облике птицы, действительно составляет, наверное, единственный общий пункт в описании комплекса «вестника смерти» в ирландской и бретонской народных традициях. Важно при этом, что в виде птицы часто изображается и призрак некогда живого человека, но, как правило, умершего противоестественной смертью либо при жизни как-то связанного с погребальным ритуалом (в Ирландии – профессиональные плакальщицы). Однако, как нам кажется, данный образ генетически оказывается более сложным и восходит одновременно и к традиции манифестации в образе птицы, обычно – белой, а также иного сакрального животного (пса, лошади или коровы) представителя иного мира, но не мира «загробного», а мира, так сказать, «параллельного». Примеров этого в ирландской и валлийской нарративной традиции можно найти очень много: так, например, белые птицы оказываются причиной того, что король Конхобар попадает в загадочную долину, где находит свою сестру Дехтире, пропавшую год назад (сага «Рождение Кухулина»), такие же белые птицы заставляют затем и самого Кухулина отправиться в «чудесную страну», где он встречается с сидой (сага «Болезнь Кухулина»), в виде белой птицы прилетает к Кухулину дочь короля Лохланна – Дерборгилла (сага «Смерть Дорборгиллы»), белая кобыла переносит сына Финна Ойсина в Страну вечной юности (сага «Странствие Ойсина»), и так далее… В валлийской традиции в первую очередь можно назвать эпизод из первого мабиноги, герой которого, Пуйлл, властитель Диведа, преследуя оленя, встречает в лесу свору странных белых собак: «Они были белы, как снег, а их уши красны; белое и красное сверкало и переливалось». Именно эти собаки заманивают его в Аннун, то есть иной мир. Надо отметить, что мотив «заманивания» героя в иной мир при помощи данных сверхъестественных животных обычно не носит характера смерти, то есть данное посещение является обычно временным и, видимо, может интерпретироваться как один из элементов обрядов перехода. Интересно, однако, при этом, что в валлийской фольклорной традиции происходит отчасти смена мотиваций, и видение в лесу своры белых псов, издающих на бегу протяжный вой, которая носит специальное название Cwn Annwn (Псы Аннуна), рассматривается именно как знамение смерти (Briggs, 1977, p. 85).

Таким образом, мы можем сказать, что представление о банши как о птице являет собой результат наложения двух разных традиций, отчасти между собой соприкасающихся. Так, птица может рассматриваться и как воплощение души умершего, и как атрибут иного мира как обиталища богов, позднее – мифологических персонажей. Кроме того, как кажется, в данном мотиве проявляется также общекельтское представление о том, что пребывание в облике птицы может носить характер некоего «промежуточного» состояния между миром живых и иным миром. Так, можно вспомнить о том, что в валлийском предании с убийством Ллеу он оказывается не совсем погибшим, но принимает облик орла – сидящего на дереве и постепенно умирающего от ран орла находит затем чародей Гуидион и возвращает к жизни, автоматически при этом возвращая ему и человеческий облик. Интересно, что в этом же мабиноги рассказывается далее о том, что, желая наказать неверную жену Ллеу, Гуидион не убивает ее, а превращает в сову; как писал об этом еще в начале XX в. Дж. Рис, «проводя аналогию с другой частью этой же повести (то есть сценой убийства самого Ллеу, воплощенной в его превращении в орла. – Прим. авт.), мы можем сказать, что на самом деле он все же убил ее: это была ее смерть» (Rhys, 1901, p. 610). Данный вывод кажется нам несколько упрощенным: как и в случае с самим Ллеу, его жена Блодуэд была не совсем убита, но и не осталась в мире живых. Проклятие Гуидиона вызвало некое «внебытийное» существование, в котором она и была обречена пребывать в облике птицы, аналогично тому, как в ирландской саге «Смерть детей Лира» три сына и дочь короля Лира были не убиты злой мачехой, но превращены в лебедей, причем на время. Так и банши в виде птицы существует как бы между двумя мирами – миром мертвых и миром живых.