Три часа Гуров провел за рулем и за размышлениями о коллеге. Что же делать дальше, как помочь Крячко? Оставить ситуацию без решения он точно не может. Со Стасом вместе прожиты и проведены десятки лет в одном кабинете, в одном отделе. Общие дела… они не раз укрывали друг друга от опасности, спасали жизнь и подставляли плечо. Тем более сейчас он должен поддержать друга. Лев набрал номер товарища в надежде, что тот успокоился и сможет обсудить ситуацию уже без надрыва. Но телефон оказался отключен, жене Стаса Лев звонить не решился, может быть, Наталья и не в курсе ситуации.

Дорога была длинной, но даже за три часа серой, местами щербатой асфальтовой ленты ничего дельного в голову Льву так и не пришло. Слишком хорошо он знал горячего и импульсивного Стаса. А еще принципиального… Даже наговорив лишнего, Крячко мог признать ошибку, извиниться, включить свое обаяние и вернуть хорошее отношение собеседника. Но только в том случае, если считал себя неправым. Не в этот раз. Он хоть и сожалел, но не о поступке, а о его последствиях. Кому понравится в один миг потерять все заслуги за десятки лет работы в уголовном розыске. Конечно, и дома будет тяжелый разговор, и переживать Стасу о таком придется годами. И все-таки Гуров был уверен, никогда не подумает его друг, что вернись время вспять, то он поступил бы по-другому. Нет, он сказал то, что думал: для чего нужна работа опера. Правда — вот смысл всех расследований, поиск честного и беспристрастного ответа на вопрос о том, кто и как совершил преступление. И все же при этом всегда можно оставаться человеком, видеть в преступниках не только злоумышленников и негодяев или лишь цифры в отчетах, а еще и испуганных людей, которые часто запутались в своей жизни и наделали ошибок. Да, они должны за них ответить и расплатиться, но цена этой платы может быть разной. И если в твоих силах помочь тому, кто жалеет, раскаялся и ищет пути, как искупить вину, то зачем ему отказывать.

И его долг как товарища — поддержать выбор Стаса. В конце концов, работа опера ведь когда-то должна была закончиться, однажды и он написал бы рапорт об увольнении и покинул навсегда небольшой кабинет в отделе уголовного розыска Главного управления, а на его место сел бы другой опер, который только начинает свой путь в расследовании особо важных дел. Просто это казалось чем-то далеким, спрятавшимся в туманном будущем, а сейчас внезапно стало близким и реальным.

Еще и в таких обстоятельствах… Не почетные проводы и не чествования от товарищей по отделу, а скандал и внезапное увольнение.

«Это не смерть и не болезнь, так что переживем», — Лев вздыхал и снова вжимал посильнее педаль газа, будто хотел ей передать досаду и тревогу, которые мучили его. Он приказывал сам себе: не впадать в отчаяние, наоборот, держаться и найти слова, которые сейчас нужны Стасу для поддержки и утешения. Есть жизнь после оперского отдела, может, и правда, потом Крячко будет рад этой ссоре и благодарен судьбе, что все так повернулось. Либо Юрцев остынет и не станет начинать работу в отделе с увольнения одного из опытных сотрудников. Он хоть и требовательный, но хитрости и опыта хватает, чтобы искать подход к каждому. Все успокоятся, и конфликт будет решен, все же взрослые люди.

Из-за мыслей о коллеге опер не успел продумать, как ему выстроить встречу со Светланой Кондратьевой. Хотя обычно старался составить список вопросов, продумать ходы для беседы. Но сейчас… что спрашивать: не вы ли убили своего мужа из мести?

Уже у выцветшей, перекошенной калитки он решил, что будет действовать по старой проверенной схеме — блефовать.

Хозяйка была дома, судя по свету люстры за тонкими шторами, и совсем не боялась непрошеных гостей. Ни собаки на привязи, ни крепкого замка. Хотя, конечно, и для воров на скромном дворике не было ничего заманчивого. Старая иномарка выглядывала из зарослей буйной травы, рядом развалившийся сарай — совсем не похоже на место обитания мошенницы, которой удалось увести из-под носа у налоговой миллионы.

Гуров стукнул в незапертую дверь, толкнул ее и шагнул в полутемный коридорчик. Пара шагов — и он оказался в небольшой комнате с низким потолком. Одним взглядом он оценил обстановку: застиранные шторы, пузатый диванчик, стол с клеенкой. Чисто, но все очень скромно, на грани бедности.

Правда, больше, чем ремонт и мебель, опера интересовала сценка, которую он успел застать. Две пожилые женщины сидели за накрытым столом с откупоренной бутылкой вина, бокалами и тарелочкой с простенькой закуской — яблоки и сыр.

При его неожиданном появлении высокая и тощая женщина ойкнула. Рука ее дернулась к толстому конверту, что торчал из дамской сумочки, и поглубже утопила белые уголки.

Гуров вежливо поздоровался, продемонстрировал корочки:

— Оперуполномоченный Гуров. Добрый вечер. Хотел бы побеседовать с вами о бывшем муже.

Он обращался ко второй женщине, внутренним чутьем угадав в ней хозяйку дома. Именно такой он и представлял себе Светлану, понятия не имея, как она выглядит. Сложилось его впечатление лишь на основании рассказа несчастной Ксении Рясько о своей товарке по отбыванию срока.

Но его мысленный образ совпал с реальностью. Невысокая, кругленькая, похожая чем-то на яблочко, которое лежало на тарелке. Тот же румянец на пухлых щеках, ощущение домашнего уюта и безопасности. Так выглядят хлебосольные дальние родственницы из деревни, к которым ты заехал на полчаса и задержался на полдня, не в силах отказаться от угощения и душевных разговоров. Ямочки на щеках и пухлых пальчиках, цветастое платье с домашними тапочками и небрежные кудряшки, забранные в пучок простенькой заколкой.

Конечно, поэтому Светлана-младшая и была так уверена в своем выигрыше в борьбе за Игорька. Разве таких тетушек боятся? Разве их считают соперницами в любовном сражении? Нет, с ними болтают об урожае яблок, рецепте пирога и приблудной кошке. Неудивительно, что Светлана Кондратьева так быстро смогла освоиться и подружиться с другими заключенными. Она вызывала доверие и расположение к себе.

Единственное, что позволяло проникнуть под внешний безобидный облик, — это взгляд женщины. Она смотрела без опасения, спокойно и уверенно, будто ничего страшного нет в том, что к тебе домой вечером вдруг заявляется полковник уголовного розыска.

Она не засуетилась, как ее товарка по застолью, не смутилась, а лишь кивнула в ответ:

— Да, можем поговорить на кухне. Давайте налью вам чаю.

Гуров успел поймать испуганный взгляд ее подруги, но Кондратьева уже прошла к двери, которая вела на кухоньку, и позвала его:

— Проходите.

Гуров оценил ее маневр. Обычная вежливость, чтобы никто не помешал разговору, никаких отнекиваний или капризов, все доброжелательно, будто его тут ждали. И в то же время Светлана ловко увела его из комнаты, явно не желая, чтобы он рассматривал ее гостью. Он вызывал у той сухопарой, высокой женщины страх, и Кондратьева не хотела, чтобы он это понял. А еще сразу принялась возиться с чашками, сахаром, задавая вопросы:

— Вам с молоком? У меня свежее, деревенское, соседка приносит.

— Сахара две ложечки хватит или послаще любите?

— К чаю вроде что-то было, кажется, конфеты. Вы едите сладкое?

Вроде бы обычное вежливое желание угодить гостю, подать ему чай, как он любит, угостить самым лучшим. И в то же время хитрый шаг. Пока она задает вопросы, пока он на них отвечает, можно о чем-то подумать, к чему-то подготовиться. Что-то скрыть, отвести глаза… Но от чего? Зачем так упорно Светлана Кондратьева его заговаривает, отвлекает многочисленными вопросами под прикрытием радушия?

Лев отвечал односложно, зато внимательно наблюдал за движениями женщины. Спокойные, размеренные, без суеты. Если она и напугана чем-то, то никак себя не выдает. Кроме как взглядом, слишком он внимательный, будто сканер прощупывает осторожно непрошеного визитера. Но и его она умело скрывает, смотрит лишь по касательной, не поднимая глаз. То в отражении пузатого чайника, то в темном, вечернем стекле оконца.

Когда на столе уже красовалась вазочка с конфетами, а от чашки шел пар, хозяйка наконец присела. Но лишь на краешек табурета, всем своим видом показывая, что разговор будет коротким.

И Лев Гуров сразу нанес удар:

— А вы не удивлены моему визиту, смотрю. В курсе, что муж ваш умер не без чужой помощи.

Конечно, он блефовал… Лишь предположил, что Светлана могла иметь какое-то отношение к смерти Игорька. Уж точно не была исполнителем, а вот заказчиком — вполне. Только вот доказательств его теории не было, и он, как порой приходилось делать, изобразил и намекнул, что полиции-то все известно о преступлении.

Но Светлана Кондратьева оказалась опытным противником. Вверх взмыли бровки-запятые:

— Ой, да я даже и не думала о таком, что вы. Мы же развелись уже несколько лет назад. Да и до развода, честно говоря, не были семьей полноценной. Знаете, как бывает, дети, квартира общая держат вместе, друзьями стали уже, приросли друг к другу, вот и жили. По привычке.

И снова болтовня, искусное уклонение от ответа и вежливые, приятные фразы. Никакой ненависти к Игорьку, который отнял у нее всю жизнь — имя и честь, свободу, заработанные деньги. Шансы на безбедную, спокойную старость в окружении семьи, вместо этого — зона и существование на грани нищеты.

Словно этого и не было, Светлана вздохнула протяжно:

— Я думала, это из-за заявлений его второй жены. Вернее, невесты.

И вот сейчас от Гурова не ускользнула тонкая нотка в ее голосе, глубоко спрятанная насмешка. Невеста! Раскрашенная кукла и кошелек на ножках — вот они, жених и невеста.

Но эта легкая ирония сразу утонула в ровной печали голоса, выверенной, аккуратной. Без надрыва или злости.

— Света приезжала и ко мне. Она почему-то убеждена, что Игорек погиб не из-за случайности. Не может смириться с его смертью, такое бывает, когда с близким случается беда. Конечно, начинаешь думать, искать, кто виноват и что сделать. Она обещала заявления какие-то писать, требовать расследования.

И снова легкий укол:

— У Светы связи есть, она девушка… общительная. Я решила, что все-таки добилась она своего.

— Угадали, — кивнул ей Гуров. Будет играть по ее правилам, вернее, сделает вид. А сам так же будет скрывать свои истинные мотивы, пускай думает, что его заслала Светлана — любовница. Когда ситуация видится под ошибочным ракурсом, легко сделать ошибку и выбиться из образа добродушной тетушки, показать свое настоящее лицо. Или сказать то, что говорить не стоит.

— Ну так что, можете рассказать о смерти вашего мужа?

— Бывшего, — и снова будто невидимый звоночек прозвенел в воздухе для опера. Настаивает, упорно указывает — он мне больше никто, скрывая под этой деталью свою обиду на Игорька.

— Конечно, — поспешил согласится опер. — В этом-то и дело, что бывший.

Он намеренно не договаривал фразы, пускай Светлана сама вкладывает в них, что ей в голову придет. Спрятаться за маской добродушной, милой вдовушки он ей не даст и заставит проговориться.

Но Светлана кивнула:

— Что было, то прошло. И хорошее, и плохое, за тридцать лет мы с ним многое повидали.

— И бизнес построили вместе, — в тон ей таким же ровным голосом проговорил Лев.

— Нет, что вы, я же простой бухгалтер. Это Игорь был управленцем и всем рулил. — На губах у женщины застыла улыбка. Ее будто приклеили, а глаза вдруг заблестели злостью, скрытой глубоко внутри.

— Так посадили вас, Светлана, а главный в бизнесе муж. Почему так странно вышло?

Она взмахнула пухлой ладошкой:

— Я сама виновата. Без его разрешения хотела немного побольше заработать. Дело прошлое, что об этом говорить. Забыть только осталось то время, сглупила, так по закону все отсидела за свои ошибки.

— За ошибки заплатили, а долги… — и опять многозначительное молчание.

Но женщина развела руками:

— Что же я сделаю, если Игорь не успел жениться на своей невесте. Вот так вышло. Злись, не злись, жизнь иногда бывает несправедлива. — В лице у нее промелькнула будто бы тень.

Удовлетворение, ему не показалось? Гуров продолжил:

— Да, все разрешилось для вас в самую лучшую сторону. Муж мертв, вы свободны, Светлана осталась ни с чем.

Кондратьева снисходительно ответила:

— Мой сын — законный наследник. Ну что же, он должен законы нарушать? Ни в коем случае, это наша семья прекрасно выучила. Соблюдать правила, законы — это обязательно.

Лев изобразил растерянность, нечего ему ответить этой женщине. Вот так повезло, раз колесо удачи повернулось в другую сторону. Предатель мертв, любовницу лишили денег.

Она сразу залучилась довольством, подвинула ему вазочку:

— Пейте чаек, остывает. Угощайтесь, вам же еще обратно по трассе часа три добираться до города.

Тонкий намек, что пора уже уходить. Но толком ничего не узнав, опер покидать этот дом не собирался. Пускай это и невежливо в ответ на такое приятное отношение, только он приехал сюда не за реверансами, а за правдой.

— Расскажите о смерти мужа, при каких обстоятельствах он погиб.

И снова удивление:

— Так что же рассказывать, мы ведь развелись, еще когда я сидела в тюрьме. Никаких разборок, скандалов, все взрослые люди. Это жизнь, сегодня так, завтра по-другому. После выхода я встретилась с Игорем, чтобы решить, кто и как дальше будет жить. У него коттедж остался, я себе вот купила домик. На свадьбу не пригласил, конечно, но все было без ругани. — Женщина улыбнулась. — Я пенсионерка уже, внучка недавно родилась, какие тут страсти африканские.

— Так мы не о любви говорим, Светлана, а о деньгах. Они в любом возрасте вызывают бурные эмоции. — Опер не сводил с женщины внимательного взгляда.

Она все так же спокойно отреагировала:

— Не понимаю, что вы хотите узнать. Игорь умер от сердечного приступа, меня в тот момент даже в городе не было. Он умер в своей квартире, с ним была Светлана, невеста его. Я в тот день была здесь, дома, и даже не сразу узнала о его смерти. Наверное, дня через три сообщила сыну эта невеста, а он уже мне. Видите, я более чем далека от смерти Игоря. У него есть более близкие люди.

«Как же она старается увести беседу от темы денег и наследства», — отметил Гуров. Он понял, что от Светланы ничего не удастся добиться. Так и будет настаивать: ничего не знаю, никакого отношения не имею.

Полковник, который вдруг до этого лишь задавал вопросы, заговорил. Пора раскрыть карты, хоть и не до конца:

— Что я хочу узнать? Я хочу узнать, почему столько случайностей вокруг этой истории, Светлана… Ведь это одна история, пьеса из трех частей, потому что герои в ней одни и те же. А не как вы меня пытаетесь убедить. Муж вас подставил, засадил в тюрьму, чтобы не делиться деньгами от бизнеса. Вы умная женщина, не поверю, что вы всего лишь просто бухгалтер, а главным был Игорек. Тот самый, которого облапошила и развела на деньги глупая, но жадная девица. Предательство стало для вас обидой, которую вы стерпеть не смогли. Еще и деньги были на кону. У вас скоро внучка родится, деньги нужны как никогда. А получилось, что вы работали всю жизнь не ради своего сына и своей семьи, а ради капризов какой-то наглой девахи. Все нажитое должно было достаться ей. Несправедливо, это очень несправедливо. А потом ваш муж внезапно умирает, очень неожиданно. И справедливость торжествует. Всего-то понадобилась одна смерть, случайная и мгновенная, к которой вы не имели, конечно, никакого отношения. Игорек ведь сам виноват, полез в горячую ванну, хотя у него был лишний вес, проблемы со здоровьем. Не знаете, а ваш муж, то есть бывший муж, он вообще любил принимать ванны? Подолгу сидеть в очень горячей воде. Он делал так всю вашу семейную жизнь? И вы были не против, даже несмотря на то что у него слабое сердце? В карточке врачебной, уверен, есть такая информация.

С каждым словом Светлана каменела. Ее ямочки, щечки и милые округлости застыли, в глазах, теперь уже не скрываясь, сияла злость.

Опер не успел договорить, как вдруг за неплотно прикрытой дверью грохнуло что-то. И хозяйка подскочила на месте, кинулась к двери:

— Я сейчас.

Дверь плотно захлопнулась, в комнате раздался громкий голос гостьи:

— Света, мы так не договаривались! Ты во что меня втянула! Все, я ухожу сейчас же!

Тихий шепот хозяйки Лев не смог различить. Он собирался уже толкнуть дверь, как вдруг раздался грохот, женские крики, и что-то тяжело ударилось о филенку кухонной двери.

Опер попытался открыть дверь и не смог — он оказался подперт чем-то тяжелым. А по ту сторону все так же кто-то кричал:

— Нет, нет! Так нельзя, это подстава! Я все расскажу, я не буду молчать!

Он ударил корпусом с разбега, дверь слетела с верхней петли, образовалась щель. Через нее оперу было видно, как мелькнула цветастая спина в коридорчике, высокая гостья металась по комнате в приступе паники. Под ногами женщины хрустело стекло разбитой бутылки, а яблоки раскатились по всей комнате. Тот самый стол, за которым еще недавно шло тихое застолье, теперь придавил дверь и не давал выйти оперу.

Темноту взорвал рокот мотора, Лев кинулся к окну. Неприметная серая машина бодро взревела, боднула ветхие воротца и вылетела на дорогу.

Лев вдруг расхохотался — вот это прыть. А он даже не подумал о том, чтобы заблокировать своей машиной выезд от дома, ему и в голову не пришло, что Светлана Кондратьева, пенсионерка, будет убегать от него, как какой-нибудь заправский рецидивист.

Но женщина в комнате так отчаянно кричала, что он снова принялся ломать дверь, пока она не рухнула на стол во всю длину.

Высокая гостья присела в ужасе, зажала уши:

— Не надо, не стреляйте! Пожалуйста, я не убегаю, я на месте.

Он издалека поднял руки вверх:

— Нет оружия, не собираюсь в вас стрелять.

Однако она затихла, лишь когда осела пыль в комнате, и вдруг едва слышно прошептала:

— Отпустите меня, умоляю! Я ничего не знаю, я здесь совсем случайно.

Гуров хотел было сказать, что она ни в чем не виновата, и объяснить — она всего лишь свидетель и просто расскажет, для чего здесь находилась, куда могла направиться ее приятельница. Как неожиданно в голове его что-то щелкнуло, будто части пазла сошлись.

Конверт в сумке, отпуск, Кондратьева, «Талион»…

И он уже спокойно уточнил:

— Елена Юрьевна, успокойтесь. Вам нужна медицинская помощь, Светлана вас ударила?

Женщина от его слов впала в еще большую панику. Она кинулась к сумке и швырнула к ногам опера конверт.

— Вот, вот, забирайте! Я все отдам, никому ничего не расскажу, только прошу, не надо меня арестовывать. Это же погубит мою карьеру, понимаете! Столько лет труда!

Лев молчал, думал, что же делать дальше. Броситься в погоню за Кондратьевой? Но она лучше знает местность. И не стоит недооценивать женщину. Под внешностью милой тетушки прячется все-таки хитрая и дальновидная преступница. Она сделала просчет лишь в одном, поверила, что опер, явившийся к ней домой, действительно что-то знает о ее мести мужу. И в приступе страха сбежала, выдав себя с головой. Наверное, слишком свежи воспоминания о недавнем заключении, слишком хотелось сохранить свободу. И даже малейшая угроза спугнула женщину.

Гнаться за ней нет смысла, да и официальных полномочий нет, чтобы задержать и предъявить обвинение. Нет, для начала надо разобраться, что так напугало Кондратьеву и что за деньги оказались в сумке у Сулимовой, начальника отдела режима и надзора женской колонии. А что высокой, сухопарой гостьей Кондратьевой была именно она, Лев Иванович не сомневался. Он и сам не понял как, но цепочка событий мгновенно выстроилась у него в голове. Так бывало часто у сыщика, когда тщательно, по крупицам, собранная информация в виде разрозненных фрагментов вдруг складывалась в единую картинку. И он четко теперь понимал — Рясько сказала правду, и его подозрения имеют почву. А Сулимова — ценный свидетель, который сейчас сломлен и готов сотрудничать.

Лев не стал заводить женщину на кухню, успокаивать, предлагать воды. Он лишь принес ей чистый табурет, без пятен вина, и усадил ее прямо посередине обезображенной комнаты. Из-за разбитой бутылки и выломанной двери она выглядела как поле битвы.

— Мне не нужны деньги, давайте поговорим.

Он рассчитывал, что эта фраза успокоит женщину и она придет в себя. Но его слова вызвали совсем другой эффект.

Высокая и худая фигура вдруг упала на колени и поползла по осколкам к нему через всю комнату.

— Не губите, умоляю! Это вся моя жизнь! Мне на пенсию через год. Я не знаю, не знаю, зачем согласилась. Всегда была честной, клянусь.

Лев кинулся к женщине, силком попытался поднять ее на ноги.

— Вам надо обработать раны, у вас кровь.

Он с содроганием наблюдал, как широкая юбка окрашивается кровью. Но его собеседница мотала головой:

— Неважно, это все неважно. Умоляю, только пообещайте мне, что отпустите меня. И никому не расскажете, что я здесь была!

В ее глазах было столько страха, лицо кривилось в беспомощной гримасе, а ладошки протянулись в его сторону, будто в какой-то молитве. Обычная женщина, каких миллионы вокруг. Которая в ужасе от собственной ошибки и готова терпеть любые муки, лишь бы вымолить прощение.

Он с трудом остановил ее бесконечную мольбу:

— Послушайте, я обещаю, что… не сообщу на работу. Но вы должны рассказать все, что знаете о Светлане. Понимаете?

Елена закрыла лицо ладонями:

— Да если бы я знала, если бы могла подумать, что так все повернется. То никогда не стала бы! Нет! Не хотела вообще брать эти деньги. Просто мне было ее жалко, Свету. Понимаете? У нее жизнь на старости лет разрушена. А вот жалость к чему привела. Теперь моя жизнь может разрушиться, а мне на пенсию.

Крики ее наконец немного стихли. Гуров отодвинул стол от дверного проема, принес воды женщине, и она перестала голосить, лишь заливалась тихо слезами.

Он собрал деньги, чтобы не топтаться по вееру рассыпавшихся купюр, положил рядом с ней на диванчике. Но Сулимова шарахнулась от них, будто это было что-то ядовитое:

— Нет, это не мое! Не прикоснусь к ним даже. Умоляю, заберите их, мне они не нужны. Не хочу! Из-за них я теперь… моя жизнь.

Она опять разрыдалась, и Лев убрал конверт подальше. Ладно, с этим он разберется потом. Сейчас главное — привести Сулимову в чувство и узнать у нее, чем она так напугана, при этом не выдавая собственную неосведомленность.

И все же вода и спокойный тон подействовали, женщина успокоилась и начала отвечать на вопросы.

— Кондратьева отбывала срок у вас в колонии, там, где вы работаете?

— Да. — Елена Юрьевна вцепилась в накидку на диване. — Конечно, нам запрещено, ну, строить такие, знаете, доверительные отношения с заключенными. Общаться о чем-нибудь личном… Только ведь они тоже люди. Когда много лет работаешь с такими, то видишь, кто преступник, а кто случайно здесь оказался. Многие ведь не от хорошей жизни на преступление решаются, женщины сами по себе не агрессивные. В общем, Светлана, она сразу, как появилась в колонии, стала таким неформальным лидером. А я знаю, что лучше с теми, кто среди зэчек вес имеет, общаться по-хорошему. Они и сами не нарушают, и других могут дисциплинировать. Поэтому я с ней часто стала беседовать, не официально в кабинете, как над допросе, а так — чай попить, обсудить там что-нибудь женское. Про здоровье или крем для лица. Она же… обычная женщина, как я, и возраст у нас с ней близкий. Так что находилось всегда, о чем пообщаться.

Я не оправдываюсь, нет! Никаких взяток или там особого отношения. Хотя, конечно, попить чай у начальницы надзора в кабинете и угоститься конфетами — это уже целая история там.

Сулимова сгорбилась как-то виновато:

— Зря я, наверное, Светлану защищаю, она ведь сбежала, когда вы пришли. Наверное, все-таки виновата… Только я в ней преступницы не вижу. Я работала в женской колонии всю свою жизнь. Навидалась всякого. Изувеченных судеб, сломанных надежд, отчаяния, за которым прячется озлобленность. Но за всем этим — всегда люди. С разными историями, с разными причинами, с разными мотивами. Со временем учишься видеть сквозь маски, различать оттенки правды в потоке лжи. Видишь, кто оступился, а кто — конченый зверь.

Она, знаете, всегда позитивная такая, слушает внимательно. Девочек подбадривала. Не скандалила, не заискивала перед начальством, с достоинством женщина. Хотя в таком возрасте ой как трудно попасть из нормальной жизни за решетку. Много кто ломается…

Но она сильная. Я знаю, что лучше держать контакт с такими. С теми, кто может влиять на остальных. Это не значит потворствовать, но значит — понимать. Поэтому я и начала с ней разговаривать. Сначала просто по работе, объясняла правила, рассказывала о распорядке дня. А потом… Как-то само собой получилось. Она задавала вопросы, не как зэчка надзирателю, а как человек человеку. Интересовалась, как у меня дела, как дети. И в ее голосе звучала искренняя забота, чего я, честно говоря, давно не слышала.

Елена Юрьевна вдруг рассмеялась, но смех был горьким, с ноткой слез:

— Вот если убрать это все — решетки, срок, форму. То можно сказать, что мы подругами стали со Светой. Звучит странно, конечно, и против правил. Да, иногда люди хорошие попадают в страшные обстоятельства не по своей воле. И Света как раз из таких. Кого настигла трагическая случайность, стечение обстоятельств, роковой поворот судьбы.

Острые плечи женщины то и дело вздрагивали от волнения:

— Даже не знаю, в какой момент я переступила черту. Между мной и Светланой появилась… дружба, наверное. Да, это звучит дико. Надзирательница и зэчка — друзья. Но это было так. Она стала для меня отдушиной, человеком, который мог меня понять без лишних слов. А я, наверное, для нее — окном в другой мир, напоминанием о том, что за стенами колонии есть жизнь.

Конечно, это нарушение всех правил… просто так получилось, что у нас беда похожая оказалась. Понимаете, Светлана… она ведь не только зэчкой для меня стала. Она… она словно зеркало какое-то. Знаете, отзеркалила мою собственную боль.

Елена Юрьевна замолчала, потерев переносицу. Глаза у несчастной вновь наполнились слезами, набухли краснотой от тяжелых воспоминаний:

— Я… с мужем всю жизнь прожила. Со школы еще вместе, больше двадцати лет. Любовь, про которую в фильмах и книжках говорят. Ну, так мне казалось. Он ведь всегда такой суровый был. Я думала, просто характер, привыкла. Главное же, что не пьет, не бьет. А однажды случайно подслушала разговор. Он с молодой своей любовницей ласково говорил, так нежно… И слова… говорил, что любит ее.

Взгляд у женщины стал затравленным, полным отчаяния:

— Я тогда поняла. Он же просто не любит меня, никогда не любил. Хотя я все делала для семьи, на работе лучшая, всегда премии, дома наготовлено, дети чистенькие, отличники в школе. Все успевала… и верила ему. Дом, машину — все на него записывали.

Я когда про любовницу у него спросила, так он даже и отпираться не стал. Просто сказал, что разводимся. Все. Будто не было целой жизни, меня, как вещь ненужную, выкинул из квартиры, из своей жизни.

Она тяжело вздохнула:

— Извините, вы же про Свету хотите знать, а не обо мне. Всего два года назад развелись, до сих пор я переживаю, простить не могу.

— Рассказывайте, потом разберусь, что важно. — Оперу было неловко от сегодняшнего вечера. Иногда приходится в своей работе выслушивать чужие тайны, и не всегда это информация о том, где спрятано тело. Часто и вот такие сердечные откровения.

Елена Юрьевна отмахнулась:

— Да там и рассказывать-то нечего. Про развод я даже детям своим ничего не говорила сначала. Стыдно было, мне казалось, что это я виновата. Что сама осталась одна, без дома, без денег! Я себе места не находила, мир рухнул, казалось. И Света это почувствовала. Однажды спросила, почему я заплаканная, и как-то вышло, что вот поделилась я своей бедой с ней.

Оказалось, что у нее история еще хуже… Ее предали, как и меня. Ее обманули, как и меня. Мы обе — жертвы. Жертвы мужской лжи и предательства. Только она в тюрьме, еще хлеще. У нее муженек не только все отнял, а еще и за решетку отправил. Подставил на работе, потому что знал, она так просто на развод не согласится, заберет половину. Да что там половину, ей вообще весь бизнес должен был принадлежать. Она же — голова, и юрист, на бухгалтера выучилась, в транспорте и логистике лучше любого мужчины разбирается. И в людях тоже, кроме своего мужа. Любовь — она ведь такая, глаза застилает. Ведь и не подумаешь, ну как же, предаст он меня. Мы же друг за друга горой, я ему и детей, и душу, и себя. А тут… короткая юбка, мордашка свежая — и ты в помойке.

Женщина выпрямилась:

— Знаете, мне Светлана помогла на все другими глазами посмотреть. Что не я виновата, а муж. И не просто виноват, а еще и повел себя, как скотина. В общем, на этой почве мы сдружились. И когда Света попросила у меня место для встреч клуба, то я согласилась. Официально оформили это как художественную секцию. Они и правда стенгазеты делали для отрядов, оформляли к праздникам актовый зал. А еще … — Худое лицо заострилось. — Думали, как отомстить своим обидчикам. Светлана находила таких девчонок, кто попал за решетку несправедливо, и объединяла для взаимопомощи.

— Клуб «Талион»?

Елена кивнула, голос ее стал тише, осторожнее:

— Светлана же, она была не одна такая. Там, в колонии, многие женщины… у многих были похожие истории. Предательство, обман, жестокость. Мужья, партнеры, отцы — не важно. Важно то, что их привели в тюрьму мужчины.

Она замялась, посмотрела на опера изучающим взглядом.

— Там… как бы это сказать… была такая… поддержка, взаимовыручка. Женщины делились своими историями, сочувствовали друг другу. Это помогало им выжить, не сломаться.

— И что, только сочувствовали? — Гуров внимательно следил за эмоциями на заплаканном лице. Не прикрывается ли она слезами, и не знает ли больше, чем говорит?

Елена Юрьевна нервно сглотнула:

— Ну… когда долго сидишь в тюрьме, начинаешь думать о многом. О том, что несправедливость торжествует. О том, что обидчики разгуливают на свободе, а ты расплачиваешься за их грехи. И иногда… иногда возникают… разговоры. О том, как было бы хорошо, если бы справедливость восторжествовала. Если бы обидчики понесли наказание. Но это же просто слова, правда? Просто способ выпустить пар.

— И все? Никаких действий? Никаких планов?

Женщина покачала головой:

— Какие планы в тюрьме? Там же все под контролем, все под присмотром. Невозможно ничего сделать. Да и потом, большинство женщин там просто сломлены. Они не способны на что-то большее, чем слезы и жалобы.

— А Светлана? Она была сломлена? Ничего не происходило. И вы просто так к ней приехали в своей отпуск, когда ваша… подруга освободилась. А она просто так вручила вам крупную сумму денег, в качестве взаимопомощи. Тогда вы ей как помогли? Вы же тоже жертва. Или «Талион» вам помог? Ваш муж, он жив сейчас, здоров?

От этих вопросов слова теперь словно застревали у Сулимовой в горле, но она косилась на конверт с деньгами и заставляла себя говорить.

— Светлана мне давала надежду на справедливость. Учила не выпрашивать любовь, а любить саму себя! Поэтому я не лезла в то, чем они занимались. Она не объясняла детали… а я не спрашивала. Важнее было то, что Светлана меняла мышление, выводила людей из темного отчаяния.

Она кивнула все-таки на конверт:

— Это плата за молчание. Чтобы я не присутствовала на встречах кружка. И все. Ничего криминального, я никого не убивала и даже пальцем не тронула. Светлана очень умная женщина, и мне никакие подробности не рассказывала. Все, что я знаю, — клуб собирался раз в неделю, а дальше… — Женщина беспомощно развела руками. — В колонии тысячи заключенных, Света общалась со многими. Когда она освободилась, то позвонила мне и пригласила в гости. Вручила этот конверт, здесь сумма для первоначального взноса, чтобы я могла купить квартиру. Она знала, что я оказалась без крыши над головой. И просто помогла по-человечески.

Лев покрутил головой:

— Вы ведь знаете, что не просто так она сбежала. И сами вперед нее испугались появления полицейского. Почему? Если это просто обычная помощь, по-человечески, как вы говорите.

Елена кивнула:

— Занервничала, когда услышала, что вы спрашиваете про ее мужа. Просто так полицейские в дом не приходят. Вот и испугалась, что окажусь тоже замешанной.

Женщина поникла:

— Правда, я не знаю, понятия не имею, что она сделала. Рассказала вам все как есть, потому что не хочу потерять работу. У меня тогда совсем ничего не останется. Испугалась за себя больше. Вдруг начнете и про меня вопросы задавать, спрашивать, кто я такая. А нам нельзя общаться с заключенными и после их освобождения, это повод для увольнения. Пенсия… всю жизнь же ради нее работала. Поймите, вы можете разрушить мою жизнь тоже, невинного человека. Меня под суд не отдадут за общение с бывшей зэчкой. Да только проблемы будут такие, что и тюрьмы не надо.

Лев Иванович с небольшим раздражением ответил:

— Я уже говорил, моя задача — не создать вам проблемы, а узнать правду.

Он злился, что оказался на другой стороне закона и не может помочь женщине. Закон дал сбой, он вдруг оказался беспомощен, когда эти женщины попали в беду. Закон был направлен только против них самих, а обидчики, те, кто лишил их денег, крыши над головой, любви — всей жизни, оставались безнаказанными.

Он, Гуров, привык видеть преступников, тех, кто сознательно переступал черту закона, кто наживался на чужом горе, кто разрушал жизни ради собственной выгоды. С ними все было ясно — преступление, следствие, суд, приговор. Все четко, понятно, логично. Но что делать с этими женщинами? С этими искалеченными душами, доведенными до отчаяния предательством и обманом? Как судить их за мечты о мести, за желание вернуть справедливость?

«Клуб… „Талион“…» — эта мысль не давала ему покоя. Женщины, объединенные общей бедой, мечтающие о возмездии. Разве это преступление? Разве это не естественная реакция на несправедливость? Разве не каждый человек, столкнувшийся с предательством, мечтает о том, чтобы его обидчик почувствовал ту же боль, ту же потерю?

Он вдруг остро ощутил, как давит на него мундир, как сковывает его закон. И этот закон несправедлив — защищает обидчиков, а не жертв. Он наказывает тех, кто мечтает о справедливости, а не тех, кто ее попирает.

Лев Иванович Гуров редко жалел, что является представителем закона, но сейчас был именно тот случай. Ему хотелось бы сказать этой женщине, Елене Юрьевне, слова утешения. Но для нее он был сейчас врагом, представителем той самой системы, которая оставила ее без дома, без семьи, без надежды. Но он — опер, сыщик, и это его работа, его долг.

— Расскажите, с кем общалась больше всего Светлана. Кто был ее основными единомышленниками?

Елена опустила глаза. Но промолчать еще страшнее, чем выдавать чужие тайны.

— Войтова Маргарита и Семенова Тамара Николаевна.

— Они уже освободились?

Информацию у свидетельницы теперь приходилось вытягивать будто клещами. Она выдавала сведения крупицами под давлением, не желая предавать участниц «Талиона».

— Вперед Кондратьевой.

— Мне нужны их актуальные адреса.

Елена Сулимова замялась на несколько секунд:

— Сейчас уже ночь, сложно будет что-то сделать.

Но она кинула взгляд на конверт и решилась:

— Если дадите полчаса, то…

Опер кивнул:

— Давайте так, все останется при вас. Ваша тайна, ваши деньги. Я понимаю, что вам нужна помощь, и Светлана ее вправе оказать, вы — принять. А я не вправе этому мешать. Никто не узнает о нашем разговоре, никто не узнает о том, что произошло сегодня здесь. Но прошу вас, максимум информации, это важно. Я… — наконец, у полковника появилось понимание, почему так важно ему разыскать участниц клуба «Талион». — Хочу остановить все, пока еще не слишком поздно. Справедливость — это хорошо, но она может снова привести их на скамью подсудимых. Знаете, один философ, Григорий Соломонович Померанц, однажды сказал: «Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело. Все превращается в прах — и люди, и системы». Понимаете? Эту цепочку ненависти надо остановить, иначе не будет конца смертям, страданиям и боли. Поэтому я прошу, по-человечески прошу помочь мне. Это будет забота о тех женщинах, которых судьба загнала в ловушку, как Светлану.

Лев взял конверт и вложил в руки Сулимовой:

— Вы вернете им доброту, которую они проявили к вам.

Она смотрела на него несколько секунд, и в глазах было удивление. Этот опер, чье появление так напугало ее, вдруг оказался понимающим человеком. И пришел он с добром, а не с карающим мечом в руке.

От осознания этой мысли женщина раскраснелась, вскочила с дивана:

— Я верю вам, вижу, что не врете. Знаете, вы правы, их надо остановить. Постараюсь, обещаю, что помогу.

Она начала набирать какой-то номер в телефоне. Лев, чтобы не подслушивать ее разговор, занялся осмотром дома. Обошел две комнаты, но, как он и ожидал, — никаких признаков или указаний, куда могла направиться так резко Светлана Кондратьева. Лев нашел документы, немного вещей — и все. Он пробежался глазами по скромному гардеробу, в нем не было даже теплых вещей. Кажется, Светлана не собиралась задерживаться здесь долго, наверное, уже готовилась к отъезду или каким-то переменам, а его появление лишь ускорило этот процесс. И куда она могла поехать? К сыну? Навряд ли — слишком простое решение. К сообщницам? Или в какое-то заранее приготовленное логово?

Лев покачал головой, дело принимает дурной оборот. Конечно, Светлана умная женщина, но, когда блестящие мозги сочетаются со страхом, может получится взрывная смесь и… много ошибок, страшных, после которых уже не повернуть назад и не исправить сделанное.

Льва заинтересовала лишь одна находка: коробка со множеством средств для уборки — тряпки, бутылки, швабры. Он вытащил пакет, где оказалась стопка формы с логотипом «Чистый мир», и, судя по небольшим складкам и пятнам, ее носили. Гуров развернул одежду — размер совсем не Светланы, а почти в два раза больше. Значит, она не подрабатывает в службе клининга, но для чего-то хранит эти вещи.

Он уложил все предметы назад, подхватил коробку и отнес в машину. Разберется с находкой потом.

Он вернулся в дом, там Елена уже договаривала на кухне с кем-то по телефону:

— Сонечка, спасибо, буду должна тебе. Совсем забыла про этот запрос, чуть по шапке от начальства не получила. Вот бы отпуск испортили. Куда… да… так… к друзьям за город. Отдохну, конечно, и со свежими силами вернусь. С меня шоколадка. Спасибо еще раз.

И с нетерпением Елена уже протягивала оперу листок, исписанный данными:

— Вот держите, они обе в Москве. Прошу, найдите их, и Свету тоже. Я переживаю за нее.

Лев пробежал по листку глазами, а потом обратился к женщине:

— Вы же были их куратором, знаете историю каждой. Расскажите мне. О каждой, как они попали за решетку, что из себя представляют. Мне нужно найти к ним подход, чтобы они поверили мне и… я смог им помочь.

Елена присела осторожно на табурет:

— Конечно, помню каждую, такая работа. Марго, то есть Маргарита Войтова, совсем молодая девочка, тридцати нет. Красавица, села за содержание притона, торговала людьми. Да только, — она усмехнулась, — Маргарита на главу криминального бизнеса не тянет. Вот на Светлану смотришь, кажется, что такая милая женщина, обычная, сразу и не определить ее силу внутреннюю, ум. У Марго наоборот, она эмоциональная слишком, нервная и… наивная. Ее бабушка вырастила, жили бедно, вот девчонка и мечтала всю жизнь о принце. Ну не дано ей ума много, зато внешность как конфетка. Плохое сочетание, кстати… и человек притянулся соответствующий. Она была любовницей бандита. Уж не знаю, надоела, что ли, девчонка ему, может, полиция прижала. Только он остался на свободе, а Маргарита в нашей колонии за содержание притона. Знаете, я у нее спрашивала, неужели она и правда такими же девчонками торговала, как она сама, к клиентам их отправляла. Она мне сказала правду, и я верю. Чего бояться-то, она срок за это получила, второй раз не осудят. Помогала она ему в этом бизнесе…

Елена пожала плечами:

— Звучит странно, только я ведь понимаю где-то, что она по-своему права, говорю же, наивная и простая она. Сама выросла в бедности и за счастье считала, что можно вырваться из нищеты, вот даже таким путем — стать любовницей или в притоне работать. Главное, что красивая жизнь. Она, знаете, доказывала всем рьяно, что творила добро для деревенских девочек, тех, кто из неблагополучных семей. Мол, лучше уж так, чем с родителями-алкашами или того похуже.

Ох, не знаю. Вроде и плохо это. Только рассуждать же легко, когда живешь в тепле, в любви, в комфорте. Не знаю, может, и правда она помогла кому-то, пускай даже так, по-глупому, хоть и от души. Только вот себе не помогла, оказалась за решеткой, а тот бандит про нее сразу забыл.

Она очень переживала, все переживают, злятся, плачут, ненавидят всех вокруг. Но Светлана к нам приехала этапом, они подружились. Успокоилась Маргарита под крылышком у нее и как дочка стала, хвостом ходила. Рыдала, когда освобождалась, как она без мамы Светы. Да и та по ней скучала, переписывались они постоянно, созванивались.

Елена опустила голову:

— Через меня иногда передавала ей Маргарита письма, чтобы в обход цензуры.

И сразу перескочила на второго персонажа из «Талиона»:

— Еще с Томой они сразу общий язык нашли. Я думала всегда, что это из-за возраста. Тамара Николаевна Семенова, она тоже пенсионерка, как и Света, бывшая учительница литературы. В тюрьме оказалась по сто пятой статье — убила своего сына. Превышение самообороны, дали самый минимальный срок, она защищала внучку и невестку от сына-алкоголика. Он регулярно бил мать и жену, вот однажды одна из них ответила. У нас такие часто бывают, кто-то из семьи жертвует своей свободой ради остальных, избавляется от насильника и тирана, который мучает всех. Тома страшно переживала за внучку. Невестка, пока та отсиживала срок, успела выскочить замуж. И снова неудачно, выбрала точную копию первого мужа, только теперь она вместе с ним уже пила. Тамара с ума сходила, что внучка без присмотра, считай, сирота при живой матери. Писала прошения, умоляла отпустить по УДО как можно быстрее, и ходатайства разные, в общем, вырваться пыталась любыми путями. Хотя если за решетку попал, то назад дороги, считай, нет, пока срок не подойдет. Ни разу на моей памяти приговор не отменили.

И она от этого бессилия, переживаний за внучку, совсем захирела, в лазарет слегла. Уже еле ходила, когда Света появилась у нас. Та прямо в нее жизнь вдохнула. Уж не знаю, что она там говорила ей, только Тамара Николаевна умирать передумала. Они добились все-таки освобождения по болезни, и та уехала спасать внучку.

Женщина вдруг слабо улыбнулась оперу:

— Видите, она не преступница. Разве стал бы плохой человек помогать другим, вытаскивать их из отчаяния?

Лев был с ней согласен:

— Она — хороший человек. Но все-таки сбежала, стоило лишь мне спросить ее о смерти мужа, а вам от испуга пообещать рассказать об их союзе. Это значит, что методы у хороших людей плохие, неправильные.

Сулимова качнула головой, соглашаясь с доводами оперуполномоченного.

— И что теперь будет?

Он ответил:

— Закон несовершенен, но это закон, и его надо соблюдать. Поэтому я остановлю их, не буду преследовать, но предложу решать проблему другим способом.

На лице его собеседницы мелькнуло недоверие. Она же столько раз видела несправедливость закона, которую не преодолеть.

Но Лев много лет уже работал в органах и выработал свой кодекс чести:

— Я верю в справедливость. Я — не судья, а опер, и знаю, что лучшая борьба против преступления — профилактика. Не дать человеку переступить через черту. Чтобы он не оказался на той стороне, не превратился из жертвы в преступника и не продолжил бесконечную цепочку насилия.

Он резко обернулся к Елене Юрьевне:

— Спасибо, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Вы очень мне помогли. Как и обещал, ухожу и забываю о нашем разговоре навсегда.

В темноте Лев Гуров долго сидел в машине, размышляя, куда ему двигаться дальше. Да, время позднее, но в розыске это только на руку. Беглянке придется искать срочно ночлег, действовать без продуманного плана и найти кого-то, кто даст ей убежище в такое время. И у него всего две кандидатуры — Войтова и Семенова. Судя по карте, ближе всего жила Тамара Семенова. Через час он будет там и проверит, верно ли его предположение.