Лелик примчалась на скутере: словно валькирия с развевающимися волосами материализовалась из тьмы проселка. А Макар не верил, что она их найдет: они и сами-то толком ничего не знали ни о месте, где очутились, ни о развалинах с боксами. А Лелик изучила окрестности Мокрого отлично.

Вместо мешковатых джинсов она принарядилась в черную мини-юбку баллон из органзы и кожаный корсет, на ногах ее красовались туфли на шпильке. Ее губы рдели алой помадой, аромат духов смешивался с запахом алкоголя: Лелик пила и веселилась в момент их звонка — с кем-то, где-то. Но она бросила все и явилась за братом.

— С тусовки тебя выдернули? — прямо спросил Клавдий. Они с Макаром стояли у входа в руины, где на куче мусора лежал пришедший в себя Толик, связанный по рукам и ногам.

Лелик попыталась въехать на скутере прямо внутрь, но они ей не дали. Тогда она спрыгнула со скутера и кинулась в темноту, к брату.

— Толька!

Услышав ее голос, Толик замычал, а потом жалобно закричал, заныл. И сердце Макара упало, он уже жалел несчастного психа. А Клавдий собрал в кулак всю свою «непробиваемость», ибо девица… убийца… злодейка в прозрачной юбчонке смахивала на ночную бабочку. Ее крупный рот манил подобно огненному цветку. Ее глаза метали молнии. Ее волосы отливали шелком. Клавдий не желал сейчас… когда они все увязли в столь серьезном и важном деле, пялиться столь откровенно, нагло на ее голые ноги с худыми коленками и хрупкие обнаженные плечи.

— Бесполезно отпираться, ваш брат нам сознался в убийстве Акакиевой, и вы его сообщница, — заявил Макар. — Один бы он не смог совершить ограбление с убийством в силу неполного разума. Видели фотографии?

— Да, — Лелик кивнула. — Развяжите его! У него петля на шее, он же себя задушит.

— Не развяжем, пока все нам не расскажешь, — отрезал Клавдий.

— Он же больной! Дернет руками и затянет на себе петлю! — выкрикнула Лелик. — А ты… ты просто подонок!

— Ага, — Клавдий кивнул, смотря ей прямо в глаза. — Бесславный ублюдок. А ты убийца, Лелечка. Грохнули вы с братцем хозяйку-благодетельницу и обчистили ее сейф.

— Она нам не хозяйка! Сто раз тебе, гад, повторять? — выкрикнула Лелик. — Она… гадина! Старая жадная жаба! Думаешь, я жалею о содеянном? Нет! Только я ее не убивала.

— А кто же шарахнул Акакиеву по башке? — осведомился Клавдий.

— Толька. Я не смогла его удержать.

— Ваш ненормальный брат убил Акакиеву? — Макар кивнул. — Конечно-конечно… Всегда лучше свалить со здоровой головы на больную, да?

— Я говорю правду. И мы… я изначально не планировала ее кончать. Я вообще считала: ее нет дома той ночью, она свалила куда-то — в санаторий, в отель в Москве. Она не выносила шума и грязи ремонта и раньше всегда уезжала, когда дома что-то делали, чинили.

— Не заговаривай нам зубы, милашка. — Клавдий глядел на нее с высоты своего роста. — Твой братец на снимках и на моем видео весь в цацках Акакиевой, в ее жемчугах-бусах. Он, словно бурундуки Чип и Дейл, зарыл клад в лесу. А тебе досталось намного больше, Лелечка. Деньги из сейфа, бриллианты.

— Ни фига мне не досталось! — выкрикнула Лелик страстно и зло. — Сейф был почти пуст! Я за Толькой не уследила, он сгреб себе бусы и браслет, когда я вытащила коробочки через дыру! Я шарила вслепую в сейфе, старалась нащупать пачки денег, но их там не было! И ее шикарных бриллиантов тоже — колье, браслетов. Три кольца лишь я нашла и не с самыми крупными брюликами! И всего две подвески — с рубинами и сапфиром.

Макар показал ей мобильный, он сразу включил камеру, лишь только она спрыгнула со своего скутера, и снимал ее.

— Вы сейчас признались в убийстве и ограблении, — резюмировал он. — Уже одной этой записи и видео и фотографий вашего брата в краденых драгоценностях достаточно для полиции. Но нас интересует не убийство вашей хозяйки. Расскажите нам, как и за что вы прикончили ее соседа Дмитрия Матвеева? Он прибежал из своего коттеджа на шум? Когда вы разбивали стеклянную дверь? Или на вопли Акакиевой о помощи?

— Вы что… вы совсем уже?! — Лелик отпрянула от Макара. — Мы с Толькой… мы его не убивали!

— Ложь! — Клавдий шагнул к ней и схватил за руку. — Врунья!

— Пусти! Отвали! Мне больно! Руку сломаешь, урод! — Она начала вырываться. Она походила, на взгляд Клавдия, на черную ласточку, попавшую в силок. От прикосновения к ней, к ее прохладной нежной коже он ощущал в себе жар… Что лукавить? Презирая ее, он ее хотел. Она сражала наповал своей прелестью, дикостью, цинизмом, непокорством, жестокостью и юностью! Черная ласточка, ночная бабочка Мертвая голова, ядовитая роза… Лелик, Леночка…

Но из тьмы выплыл образ Маши — пятидесятилетней полной горничной в переднике, красной от кухонного жара, с руками по локоть в муке, с пылесосом в стиле Фрекен Бок, с ее растерянной счастливой улыбкой, сияющими глазами, обращенными на него в вихре вальса и… Клавдий опомнился. Наваждение по имени Лелик сгинуло. Он глянул на Защелкину-младшую иначе — взором, не затуманенным желанием.

— Мы с Толькой не убивали соседа! — жалобно выкрикнула Лелик. — Вы очумели совсем?! Да разве я бы смогла его тронуть? Хороший мужик! Отличный! И всегда добрый ко мне и брату! И его вообще там не было ночью! Мы его даже не видели!

Клавдий отпустил ее руку. Она схватилась за кисть, начала массировать.

— Дмитрий Матвеев тогда не появлялся? — ошарашенно произнес Макар.

Рушилось все, все, все — разом! Их предположения, версии, причины, мотивы, следствия… если верить ей, убийце и воровке. Но если не верить, то…

— Выкладывай начистоту, — велел Лелику Клавдий. — С самого начала. И не лги нам. Тебе же и брату станет хуже.

— Я сразу поняла, когда вы заявились к нам: от вас за километр несет бедой, — прошипела Лелик. — Толька — дурачок, я ничего не могла с ним поделать… Не привязывать же его дома веревкой? Я обшарила все его шмотки, искала жемчуг, который он тогда спрятал и не отдал мне… А он его не дома хранил и не на участке. Где-то в лесу… Я еще в прошлый раз испугалась: он куда-то прется в лес, а вы за ним. И я вас остановила. Но вы Тольку все равно достали… Уроды… подонки…

— Мы расследуем убийство Дмитрия Матвеева, — терпеливо напомнил сникшей убийце Макар. — Гибель Акакиевой — опосредованно. Потому что мы предполагали: Матвеев — очевидец произошедшего у соседки.

— Его не было тогда вообще! Мы его не убивали! — Лелик вскинула голову. — Здоровьем клянусь вам! Ни я, ни брат соседа не трогали!

— А старую гадину Акакиеву? Грохнули, да? — Клавдий мрачно кивнул. — Ждем подробностей. Живописных и правдивых — почему, как, чем…

— Почему? Да она выгнала мою мать после двенадцати лет работы, фактически каторги без выходных! — Глаза Лелика сверкнули злобой. — Она ей не заплатила выходное пособие. Даже часть зарплаты за последний месяц зажала, жмотка! А накануне она избила моего больного брата тростью!

— За украденный из холодильника окорок, — вставил Макар.

— По-твоему, урод, за дело, да? По-твоему, правильно бить психически больного человека за кусок долбаной ветчины?! — Лелик уже пылала от ярости. — У нее холодильники от банок с черной икрой ломились. И она жрала, жрала, жрала беспрестанно, словно молотилка! А мать и нас куском попрекала все годы, когда мы втроем на нее ишачили. Она начисляла зарплату лишь маме, а наш с Толькой труд? Я с тринадцати лет после школы скоблила, убирала все ее дома: и на Патриках ее прежние квартиры, и в Сочи коттедж, когда она отдыхала…

— Но она же брала все ваше дражайшее семейство на море с собой бесплатно, — ввернул Клавдий. — Разве это не компенсация?

— Нет! Старая Ехидна просто не могла без нас обходиться и там! Без привычной безропотной прислуги. Ее сочинский сад… Толька наш бедный о нем заботился, на солнцепеке поливал ее розы, в самый зной, когда весь народ на пляже, стриг самшит, ухаживал за магнолиями, даже за пальмой ее! Я мыла шваброй ее террасу с видом на море. Долбаная Ехидна скупилась приобрести автомойку. Понастроили они себе хором, а нужны ведь крепостные — убирать за ними! Историю изучали? Не переписанную, воплощенную в бессмертной литературной классике? В радищевском «Путешествии из Петербурга в Москву»? В «Сороке-воровке» Герцена? У господ-бар целые деревни крепостных рабов имелись, холопов-дворовых, а у нынешних барынь Акакиевых лишь мы, с периферии, — мамка да я с братухой! Я не за ее деньгами в дом полезла, я за своим кровным заработанным шла тогда ночью! Усекли?

— Более-менее, — Макар кивнул. — Но как же вы решились на грабеж с убийством, Лена? И еще втянули в преступление брата, не отдающего себе отчет в поступках?

— Одна бы я без Тольки не справилась. — Лелик вновь поникла. — Требовалась его сила. Он мне подчиняется. А я его люблю — он мой брат, пусть и псих. Он меня не предал вам. Просто я за ним сама не уследила. Я виню лишь себя. Развяжите его, пожалуйста. Ему больно.

— Потом, — сухо пообещал Клавдий. — Дальше давай. Исповедуйся, не то оба прокатитесь в полицию и зависнете там на долгие годы.

— Когда Ехидна выгнала мою мать и не заплатила ей положенного, я поклялась: отомщу. И все ждала момента. Часто тайком приезжала к дому на скутере — наблюдала, следила. У старой гадины менялась прислуга — косые мигрантки, она их, видно, гнобила по привычке, они и сбегали от нее. Это мамка моя от нее годами терпела и мы. А иностранки терпеть унижения не станут — уйдут. Однажды я уж совсем было решилась… но Акакиева наняла себе горничную-филиппинку. Она торчала дома с ней. А у меня тогда подвернулась срочная подработка, и я перестала ездить в поселок. В тот вечер я вновь завернула к реке по пути домой. Оставила скутер в кустах и прошла к нашему… то есть ее коттеджу. А возле него непонятно что творилось!

— Именно? — Клавдий изучал девчонку — прекрасная оторва, лгунья… Убийца! И вновь усилием воли вызывал в душе, словно доброго духа, образ Маши. Ее ведь они спасали. Ради нее все затеяли!

— Проход на участок оказался свободен, часть забора сломали, — заявила Лелик. — Рабочие грузили доски заборные на тачку, увозили в сторону просеки. А командовал мигрантами и всем распоряжался Жора Филимонов. Дело шло к вечеру, и они спешили закончить. Я сидела в кустах, наблюдала и дивилась — с чего вдруг Ехидна задумала менять себе ограду? Ее я тогда не видела. И решила: она свалила куда-то из дома на время ремонта. Она и раньше всегда отчаливала, я вам уже говорила. Ее шум раздражал до мигрени. И тогда, на закате, она из дома не показывалась, и я себя убедила: она в отъезде. Рабочие погрузили все доски, собрали мусор, щепки и ушли. Жорка Филимонов покрутился, видно, расплатился с ними и тоже укатил на своей тачке. А я все выжидала в кустах. Было очень тихо вокруг. Уже почти стемнело. Дом казался мертвым. Ни в одном окне не зажегся свет. И я подумала — подобный шанс упускать нельзя. И помчалась домой за Толькой и инструментами для взлома.

— Где ваша мать сейчас? — осведомился Макар. — Она не хватится сына и вас в столь позднее время?

— Мать в Ногинске. Познакомилась в Сети с мужиком. Они переписывались, — Лелик сверкнула глазами и на Макара. — Она ж не старая еще, способна личную жизнь устроить. Мужик ей вроде понравился, и он ей обещал работу — у него магазин продуктовый. Ну, переспят они вместе сегодня-завтра, притрутся… Мать меня предупредила — ее пару дней не будет дома. А я за Толькой не углядела, он вас к своему тайнику в лесу привел, глупый мальчишка.

— А в ночь, когда вы с братом убивали Акакиеву, где находилась ваша мать? — продолжил Макар.

— Не пришьете маму к убийству Ехидны! — Лелик погрозила ему пальцем. — Вижу, к чему вы… ты клонишь, красавчик. Не выйдет. Мамы с нами не было тогда.

— И соседа Матвеева не было, и вашей матери, — уточнил Макар, не реагируя ни на «урода», ни на «красавчика», ни на прочие выпады фигурантки.

— Да. Да! — заорала истерически ему в лицо Лелик. — Мать вообще про наши дела с Толькой ничего не знала. Не приплетайте ее. Она бы никогда на убийство Ехидны не пошла.

— Почему? Ее же выгнали из дома, обманули с деньгами, унизили, избили ее обожаемого сынка тростью, — хмыкнул Клавдий.

— Мать в разрыве с Ехидной винила и себя тоже. Они тогда сильно поссорились. И мать ей наговорила в сердцах. Думаю, она бы посидела дома еще месяц, а затем отправилась бы к Ехидне, попросила бы прощения. А та бы ее…

— Что? — Макару стало очень интересно.

— Она бы ее простила, приняла назад. — Лелик тяжко вздохнула. — Я их никогда не могла понять — маму и ее. Но они за долгие годы привыкли друг к другу. Им уже трудно давалось существование врозь.

Парадокс? Макар удивлялся. Но не его дело сейчас разбираться в психологии женщин: хозяйки и домработницы. Его интересуют голые факты преступления.

— Где же находилась ваша мать, когда вы грохнули Ехидну? — Клавдий решил до конца прояснить этот вопрос.

— Я тебе, подонок, уже сказала: я не убивала, это Толька ее ударил. А мать тогда вечером записалась к врачу в поликлинику в Бронницах, две недели приема ждала, а я ей, когда вернулась за братом и инструментами домой, написала сообщение, ну, наврала: мол, я допоздна Тольку забираю с собой, знакомые волонтеры спектакль организовали бесплатный. А Толик любит разные зрелища с музыкой, когда лишь поют и пляшут… Мама нас не хватилась и ничего не заподозрила. Впрочем, когда мы с братом на скутере на реку приехали, часы показывали всего-то половину десятого.

«Время смерти Акакиевой мы, в принципе, правильно определили сами, не имея доступа к выводам судмедэкспертизы, — пронеслось в голове у Макара. — Но всегда существует погрешность в полчаса-час».

— Продолжай! — приказал Лелику Клавдий.

— Дом по-прежнему выглядел темным, необитаемым, — тихо молвила Лелик. — Я еще выждала минут десять — ничего не происходило. И я окончательно успокоилась: Ехидны нашей дома нет. Мы подошли к веранде, и Толька разбил дверь. Стеклопакет.

— Чем? — спросил Макар.

— У нас дома со времен нашего ремонта дачи полно всякого инструмента осталось. Я захватила с собой тогда молоток, дрель ручную, зубило и долото, а еще отвертку, — перечислила Лелик. — Мы с Толиком очутились внутри. Представляете, Ехидна даже шума не услышала, когда мы входили, хотя была наверху, у себя в спальне! Я включила в холле свет, распахнула дверь ее гардеробной. Сумки у нее — отпад, люкс, но с ними попасться можно. Носить самой нельзя, продавать на Авито — сразу менты засекут. Я ничего не взяла в шкафу. И потащила Толика к сейфу.

— Вы знали о деньгах и драгоценностях в сейфе Акакиевой? — уточнил Макар.

— Конечно, я не раз видела сама: Ехидна открывала сейф и пачки денег, снятых в банке со счетов, туда прятала и всегда держала свои брюлики в сейфе. Я надеялась забрать все — несколько миллионов рублей и ювелирку. Но там ничего не оказалось, кроме документов, нескольких коробок с жемчугом и тех двух колец и подвесок! Сквалыга, наверное, на время ремонта все отвезла в банк. Деньги на счет обратно положила, а ювелирку спрятала в ячейку. Я, дура, не сообразила.

— Продолжай, — Клавдий ее словно понукал.

— Я отдала Тольке молоток и долото, и он начал выкорчевывать сейф из стены. Код же я не знала, Ехидна коды придумывала себе крутые.

«А мы решили — она использовала простейшие коды, подобно многим пожилым людям», — усмехнулся про себя Макар.

— И только когда брат начал дубасить по сейфу, наверху раздался шум. Я даже не сообразила сначала. А Ехидна вдруг появилась из тьмы словно привидение — в одной ночной рубашке и халате. Она спустилась на своем лифте-кресле по лестнице. В руках она сжимала трость. А вид у нее был… дикий…

— Давай опиши нам ее подробно, — велел Клавдий, следя, снимает ли Макар по-прежнему признание Защелкиной-младшей на мобильный.

— Лысая, без парика своего… жуткая… опухшая вся… словно она плакала или отекла… Она мне показалась неадекватной в первый миг. — Лелик на секунду умолкла. — Она пялилась на нас и моргала словно сова… Будто спросонья… Она и прежде, когда на работе очень уставала, страдала бессонницей и снотворное глотала горстями. И я решила — она опять напилась снотворного, оттого и шума взлома сначала не услышала. А когда она потом… позже упала от Толькиных ударов на пол, из кармана ее халата вывалились упаковки таблеток снотворного. И других ее лекарств — сердечных и от давления.

Макар вспомнил упаковки таблеток в серебряной фольге в луже крови — Лелик описывает место убийство точно и детально. Она не врет.

— И вдруг Ехидна словно от морока очнулась, узнала нас. Сползла с лифта-кресла, двинулась к нам, подняв трость, заорала на нас матом. Толика обозвала выродком и рептилоидом и дальше сплошь нецензурно. Она орала, а я испугалась — ее вопли в ночи услышит сосед… Дима… Дмитрий Валерьевич.

— Ага, все же сосед… — Макар не договорил, Лелик оборвала его горячо, резко:

— Нет, нет! Я просто испугалась! А его вообще в тот вечер не было! Мы его с Толькой и не видели, и не убивали! Но Ехидна орала, и я велела Тольке ее заткнуть — просто оглушить, вырубить. А он… врезал ей с размаха молотком по голове. И словно остервенел от ее визга, начал бить, бить, пока ее череп не треснул словно гнилой арбуз, и кровь… Она меня всю залила…

— Вас? — спросил Макар.

Лелик медленно подняла на него взор. Румянец отхлынул от ее щек, лицо стало похоже на гипсовую маску.

— Кровь залила Тольку, — произнесла она. — Он же ее убил, не я.

ПАУЗА. В темных развалинах, где на мусорной куче лежал связанный убийца, а его сестра подыскивала нужные слова для оправдания, воцарилась мертвая тишина. Лишь крысы возились в отбросах и пищали в темных углах.

— Она подохла у нас на глазах, — медленно произнесла Лелик. — Крови оказалось слишком много… Жесть. Я увела Толика от ее тела и велела ему пробить сбоку в сейфе молотком и долотом дыру. Он сделал. Я торопилась, надо было скорее сматываться. Я засовывала руку в сейф через дырку и вытаскивала все подряд. Сплошные бумаги — пропасть ее документов… Я искала деньги. Миллионы. Но их не было в сейфе. И бриллиантов тоже — повторяю, она все успела отвезти в банк, видно, боялась рабочих, она вечно всех считала ворами. Я выбрала неудачный момент для налета на дом. Она сдохла, а мы… я лоханулась — фактически ничего не получила. Толик нагреб себе чертовых бус, на них и попался вам, братишка мой глупый, дурачок мой несчастный…

Лелик закрыла ладонями лицо.

— Все, — прошептала она. — Правда. Ну а теперь развяжите Тольку!

— Позже, — отрезал Клавдий. — Или, если желаешь, сама попробуй узлы мои распутать.

Лелик метнулась к брату на мусорной куче, рухнула на колени и начала дергать, тянуть веревку, расширяя петлю на его шее, старалась снять ее.

— Они Матвеева не убивали. Его тогда там не стояло, — шепнул Клавдий Макару. — Наши действия? Везем поганцев в полицию?

— Я сейчас позвоню Дзиге, — ответил Макар тоже шепотом. — Маша в тюрьме по подозрению в убийстве не Акакиевой, а Матвеева. Что для нас теперь первично, а что вторично?

— Отправь Дзиге видео с ее признанием.

Макар набрал номер Лейбермана.

— Шалом! — откликнулся тот. — Вы насчет новостей по «Садоводу»? Нет нам удачи. Мой помощник на рынке никого не нашел из тех, кто нам нужен. А он очень старался.

— Мы по другому вопросу, Дзига. У нас-то новости феноменальные, — сообщил ему Макар. — Но сначала внимательно глянь запись. Я ее разбил на куски. Смотреть до конца. А потом перезвони.

Они ждали долго и терпеливо. Наблюдали за Леликом, хлопочущей возле Толика, — девица теребила, дергала путы на его запястьях. Наклонилась и словно зверь впилась в толстую веревку зубами, стремясь перегрызть. Она взмокла от усилий. Лицо ее было злым и несчастным. А взгляд не сулил ничего хорошего.

— Что вы собираетесь с нами делать? — спросила она хрипло.

— Мы решаем, — ответил ей Клавдий. — Ты жаждешь встречи с…

— Ментами? Очумел? — Лелик, стоя на коленках, всем хрупким корпусом обернулась к нему. — А вам жаль Ехидну? Серьезно? Сами-то себе не лгите! Вам на нее плевать. Вас же, дюдики, наняли расследовать смерть Дмитрия Валерьевича, соседа. А мы его не убивали! Я вам здоровьем и счастьем своим клянусь.

— Много у тебя счастья-то? — хмыкнул Клавдий.

— Захочешь — поделюсь. — Лелик, не сводя с него огненного взора, встала на четвереньки. — Прямо здесь, на мусорной куче. Я ж бесстыжая… У меня под юбкой — стринги. А у тебя на меня стояк — я по глазам твоим секу. Ну, возьми меня сейчас здесь… и потом хоть затрахай до потери пульса. Безотказно с моей стороны. Только отпусти нас с братом с миром… Я за то тебе отлюблю…

— Не позорься. — Клавдий отвернулся. Лелик… оторва… убийца… ядовитая роза… ласточка-горевестник, залитая кровью своей ненавистной жертвы… Отчего воплощенное зло притягательно? Почему оно манит, дразнит, соблазняет, кружит голову, заставляет сердце выскакивать из груди…

— Но Ехидну уже не вернешь! — заорала Лелик. — Ее и на престижном Троекуровском кладбище сожрут черви! И никто, слышите вы, о ней не заплачет. В лучшем случае равнодушно отвернутся и забудут через день, в худшем скажут: земля ей стекловатой!

— Не орите, Лена, кроме крыс, вас все равно никто не слышит, — попросил Макар. И подумал: девица в целом права. Акакиева — для всех уже давно в прошлом. Упал орех… И даже мне с Клавдием она больше неинтересна и не нужна, ибо ее убийство не имеет отношения к гибели Матвеева. Совершенно другой расклад…

Крутой поворот…

— Ты ей веришь? — словно подслушав его мысли, спросил шепотом Клавдий. — Но она же бессовестно лжет нам… в самом главном.

Они переглянулись и поняли друг друга без слов.

— Да, я ей верю и не верю, — ответил Макар. — Но… есть нюанс. Ни она, ни ее братец не подпадают под описания истинного убийцы, замеченного Петрыкиным у железной дороги. Толик почти с тебя ростом, в нем без малого метр девяносто. Перепутать его с нашей Машей невозможно. А девчонка — пигалица. Тоненькая тростинка. И она на Машу не похожа совсем. К тому же ей одной не по силам было бы тащить на себе Матвеева к рельсам. Другое дело — их мамаша Яна. Вот у нее с Машей немало общего…

— У нее? С ее жабьей пастью от уха до уха?! — вскипел внезапно Клавдий. — Да Маша ее в сто раз милее!

— Я имел в виду общие контуры дородной, крепкой фигуры, — быстро поправился Макар. — Со спины… Ведь истинного убийцу Петрыкин видел со спины в ту ночь. Но мамаши с ними на месте убийства и ограбления точно не было, дочура ее не выгораживает. Окажись там Яна, она бы не организовала все столь бездарно и бесплодно. И уж точно бы отняла у больного на голову сынка жемчуга своей прежней хозяйки.

Раздался звонок мобильного Макара. Лейберман!

— Я насладился редким зрелищем, — заявил он взволнованно. — Ну, братаны, вы превзошли мои ожидания. Блестяще! Хотя… все напрочь теперь сломалось у нас. Все смешалось в нашем доме не Облонских.

— Дзига, сыпь свои золотые адвокатские советы. Что нам дальше делать? Везти их обоих в полицию? — спросил Макар неуверенно.

— Ни в коем случае! — Лейберман еще сильнее заволновался. — Никакой полиции! Объединяя два убийства, мы допустили крупнейшую ошибку. И потеряли много времени, разрабатывая провальную версию. А Матвеев — никакой не очевидец убийства Акакиевой. Я дважды просмотрел запись. Девица говорит правду. Это два разных самостоятельных эпизода. Наша задача — раскрыть преступление в отношении Матвеева, именно в его убийстве подозревают мою подзащитную Марию Гольцову.

— На сто процентов с тобой согласен, для нас главное — Матвеев. С Акакиевой нам неожиданно повезло. Твой совет? — с надеждой спросил Макар.

— Отпустите их.

— Отпустить? — Клавдий, стоявший близко (Макар опасался включать громкую связь), услыхал совет Лейбермана. — Просто сказать: катитесь на все четыре стороны?

— Ага, — ответил ему Вениамин. — Клава, вы же профи. Ответьте мне сами: как поступят ваши бывшие коллеги, явись вы к ним сейчас ночью с убийцами и признанием… по делу, собственно, не имеющему отношения к нашей главной задаче?

— Замотают на допросах в статусе свидетелей и на очных ставках с девчонкой, — перечислил Клавдий. — И еще заставят нас ее же опознать, хотя и абсурд полный — мы же от нее признания добились и принесли им на блюдечке. Но таковы процессуальные требования — даешь опознание!

— И сколько времени займет бодяга? — поинтересовался Лейберман притворным тоном профана.

— Недели три, месяц, — потерянно ответил Клавдий.

— А судьба Марии? Вы с Макаром на три недели, а может, и на месяц из-за полицейских формальностей окажетесь полностью выключены из нашей основной задачи.

— Хрен с ними обоими. Мы с Макаром Защелкиных отпустим, — быстро перебил его Клавдий. — А запись с признанием?

— Видео просто шикарное. Дорогого стоит. И оно останется у меня, — ответил Лейберман. — В качестве предмета возможного торга со следствием. Если дела у Марии начнут складываться совсем уж худо и ее станут пугать, принуждать к ложному признанию, я начну свою игру со следаком: хочешь раскрыть резонансное дело? Желаешь большие звезды себе на погоны? Помогу ему с условием — покажу фрагмент вашего видео и начну выдвигать по делу Марии свои требования. Но я обязан сначала спросить вашего согласия, братаны: на видео вас нет, и это прекрасно! Лишь девица и зловещий антураж с ее братцем. Но слышны ваши голоса, задающие вопросы. И следак вами, естественно, заинтересуется. Вы попадете в его жернова… Вопрос о несообщении вами в полицию о преступлении тоже встанет. Но я хочу вас успокоить. Всегда существует железная отмазка — мол, изначально мы не считали правдой признание девушки в убийстве, думали — она нас за нос водит, прикалывается… На видео только ее слова. Кто с одних лишь слов докажет — истина это или выдумка?

— Есть еще прямая улика — жемчуг Акакиевой на Толике, — напомнил Клавдий.

— Насчет жемчуга следаку предстоит сначала доказать — не фальшивка ли. А потом опять же доказывать, те ли это самые бусы и браслеты, что приобретала Акакиева.

— Дзига — ты иезуит! — восхитился Макар.

— Адвокат оперирует строго в рамках закона, — заверил его Лейберман. — Но если творится беззаконие, то… руки опускаются даже у иезуитов. Торг со следствием — дело всегда опасное и непредсказуемое. Я вас искренне предупреждаю. Вы готовы рисковать в случае наихудшего для Маши исхода дела?

— Я готов, — твердо ответил Клавдий. — Я один виноват в случившемся. Я все возьму на себя. Макар останется в стороне.

— Вы истинный рыцарь, Клава, — усмехнулся Вениамин печально. — Приму к сведению. С вами надо поаккуратнее. А то из благородства наломаете дров. Короче, я выношу вам обоим — своим незаменимым отважным помощникам — благодарность. И советую: гоните на все четыре стороны убийц-недотеп. Не теряйте драгоценного времени. Быстро, оперативно переключайтесь на другие версии устранения Матвеева. А насчет старой карги… девица права, никто о ней особо не заплачет. Подобных ей индивидуумов приканчивает часто именно «ближний круг». Когда этому «кругу» встают поперек горла их старческое упрямство, глупость, недоговороспособность, их жадность, оголтелый маразм… он, «ближний круг», вооружается ядом, или подушкой, или молотком…

Макар распрощался с Лейберманом. Выключил телефон.

— Забирай братца и вали отсюда, — распорядился Клавдий, подходя к Лелику и Толику, склоняясь над последним и легко развязывая свои собственные хитрые полицейские узлы.

— Вы нас отпускаете? — Лелик растерянно взирала на Клавдия, словно не верила ушам своим.

— Мотайте! — Клавдий избегал ее взора. Он освободил Толика и помог тому подняться на ноги.

— Когда полиция явится за вами, — философски напутствовал Макар, — а день тот не за горами… Вы, Лена, наверное, продолжите сваливать убийство Акакиевой на брата, которого от уголовного преследования защитит его психическая болезнь.

— Ты к чему клонишь? — спросила Лелик. Она обняла брата за талию и повела его к брошенному скутеру.

— Удары молотком Ехидне нанес не ваш брат, Лена. Акакиеву били по голове молотком вы сами. Она вас застигла с поличным на месте преступления, она вас узнала, кричала на вас, наверное, звала на помощь. Она оскорбила вас нецензурно и обозвала вашего брата, и вы… ей лично отомстили. Ее голова треснула под вашими ударами молотком, Лена.

— Это не я! Толька ее прикончил!

Макар глядел ей прямо в глаза.

— Да пошел ты, умник! — истерически выкрикнула Лелик. — Он… Толька… брат… Он же псих ненормальный! Менты ему ничего не смогут сделать плохого! А я никогда не признаюсь! Слышите, вы?

Рев мотора. Скутер с убийцами растворился в ночи.

— Клава, мы правильно поступаем? — печально произнес Макар. — Дзига дал золотой совет. Но я хочу спросить тебя.

— Нет. Мы поступаем неправильно. — Клавдий поднял веревку и намотал ее на локоть, складывая. — Но ради Маши…

— Мы потратили пять дней на старуху… не процентщицу — отставную чиновницу и по совместительству домашнего монстра, на выяснение обстоятельств ее никчемной жизни и смерти, а наш дилер Матвеев, оказывается, погиб вовсе не из-за нее. — Макар покачал головой. — Столько драгоценного времени впустую…

— Нам придется начать все сначала, — ответил Клавдий. — С нуля.