Такое случается, наверное, только на свадьбах…

На второй день, с утра, еще не все гости очухались и собрались воедино, еще только очаг затопили и приготовились варить пельмени, как с чьего-то легкого голоса пошла гулять из уст в уста этакой универсальной поговоркой-пословицей строчка из песни:

— Увезу тебя я в тундру, увезу-у-у!

И везде можно было услышать:

— Ой, сват, сегодня я и капли в рот не могу взять!

— А вот увезу тебя я в тундру — литру запросишь, сват!

Или вот:

— Сватьюшка Нюра, подай мне валенки с печи, пожалуйста!

— Ой, сват Паша, спина доконала, повернуться не могу!

— Ха! Увезу тебя я в тундру — там не в моде радикулит!

И еще:

— Сват! Ешь пельмени-то, ешь! Пивка вот тебе.

— Если бы вчера, я бы их уйму съел, пельменей-то.

— Сегодня уж не можешь? Вот увезу тебя я в тундру — завопишь: где мои пельмени?!

— Сват Иван, чего такой невеселый?

— Голова трещит, сват Вася.

— Смотри! Увезу тебя я в тундру — молодцом забегаешь!

И так без конца, и чем дальше, тем назойливее — к месту и не к месту, лишь бы сказать. Стоял сплошной хохот — до тех пор, пока кто-то из молодежи не принес имевшуюся у него пластинку с этой песней.

Все рьяно пустились танцевать — всяк на свой лад: молодежь на современный, старички, как здесь называли всех женатых и замужних, завыкаблучивали фокстротом, полькой, а то и «барыней».

— Сватья Зин, пошли танцевать!

— Сват Володь, не умею!

— Вот увезу тебя я в тундру — затанцуешь рысью марш!

Аля была из приезжих, гостья со стороны невесты. А с невестой они были давними подружками. Вместе начинали учебу в сельхозтехникуме, вместе нынче закончили его. Тут Алина подружка и преподнесла сюрприз: выхожу замуж, девочки, прошу ко мне на свадьбу, подруженьки! Вот это тихоня Тоня! Из подружек одна Аля и осмелилась приехать на свадьбу.

Алю с Тоней — а родом они были из дальних районов — с самого начала поселили в одной комнате общежития, отсюда все и началось.

У Тони в здешних красноуфимских краях оказалась родная тетя, к которой она изредка ездила на выходные. В последние же год-полтора зачастила: мол, скоро направят на работу бог знает куда и когда-то еще увижу мою любимую тетю, а сейчас, пока близко, каких-то сорок километров, почему бы мне засиживаться о этом скучном городке. Ишь как: будто бы деревня ее манила, манила родная тетя! Знаем мы теперь, какие бывают тети, которым двадцать один год и за спиною которых служба в армии, а над румяными губами уже довольно солидные усики.

А хороши оба в подвенечном наряде — он в черном, только рубашка белая, она же — вся в белом, прозрачном и бог знает еще каком. Загляденье. Даже и ты счастливой чувствуешь себя, сидя за одним столом с ними…

— Разрешите! — вдруг услышала Аля над собой молодой мужской голос и вздрогнула.

За ее спиной — потому что спереди подойти к пой мешал стол, щедро уставленный свадебными яствами, — стоял высокий чернявый парень с несколько смущенной улыбкой на лице, приглашая на танец. И когда он подошел так незаметно? Аля даже обшарила глазами всю заднюю стену — нет ли здесь еще одной двери — и встала.

В комнате, отведенной для танцев и плясок, где не было ни мебели, ни вешалок, но было полно народу, парень доверительно, на ушко, попросил:

— Только, чур, давай не выкаблучивать лишку, чтобы не смущать старичков. — И сам первый начал танец на современный молодежный манер. Получалось у него мягко, неброско, но очень мелодично, что ли, и видно было, что в другом, соответствующем обществе он мог бы показать себя с блеском и шумом.

У него было приятное лицо, добрые, внимательные глаза. С такими парнями приятна бывает даже случайная, мимоходом, уличная встреча.

— Вы приезжий? — спросила Аля, когда ей показалось, что прошло достаточно времени для того, чтобы иметь право заговорить со своим партнером.

— Я тоже нездешний! — улыбнулся парень, и Аля спросила проще:

— Откуда же ты?

— Из соседней деревни, за пять километров отсюда.

— С чьей стороны?

— Мой друг Коля — женился и меня на свадьбу пригласил, чтобы и я себе на ус кое-что намотал.

— Ох уж! Усов-то еще нет!

— Отрастить их быстрее, чем жениться.

— Невест, что ли, своих мало — чужих перехватываете!

— У нас здесь испокон веков такой обычай; невест с чужой стороны завозить.

— Ох уж!

— Поживешь — убедишься.

— Куда же свои невесты деваются?

— Поживешь — увидишь.

— Я здесь только гостья.

— А вдруг увезу тебя я в тундру?

— Ай, брось! Заладили все… Ты…

— Виталий.

— Ты вроде бы поумнее других-то, Виталий. Мог бы пощадить. Сегодня уже все уши прожужжали этой тундрой, аж голова болит!

— Так поехали!

— Куда?

— В тундру…

Аля намеренно напустила на лицо обиду. Виталий очень искренно, очень добросердечно предложил:

— Нет, правда, Аля, у меня у самого с головой непорядок, давай прокатимся по утреннему морозцу на санях?

— Откуда ты знаешь мое имя?

— У нас сорок много и все они поголовно всезнайки, не хочешь ничего знать, да нашепчут на ухо. Прокатимся?

Только на какое-то мгновение напугало Алю предложение парня, но она посмотрела ему в глаза и сразу согласилась:

— А где у тебя тройка?

— Тройки нет. Есть в одну лошадиную силу повозка, называемая кошевой. Подойдет такой транспорт? Ровно через десять минут одевайся и выходи на улицу.

По привычке Аля чуть не сказала надежное девчоночье: «Еще чего!» — но Виталий тут же чутко предложил:

— Хорошо, я сам зайду за тобой. Только ты оденься. Ровно через десять минут! — Парень постучал по стеклышку своих часов, кажется даже не взглянув на циферблат.

На улице еще держался густой, непроглядный морозный туман, как пар в зимнем предбаннике.

Сытый и застоявшийся конь сразу взял полный вперед, едва, как поняла Аля, Виталий ослабил вожжи. Аля понимала толк в этих вещах и сообразила: конь и парень давно знают друг друга и теперь будут дружно нарезать по дороге. Но морозный туман на мартовской улице был такой густой, что едва проглядывались дома по сторонам и плохо ощущалась скорость движения, разве что по встречному ветру в лицо. А тут еще из-под какой-то подворотни выскочила собака, которую тоже плохо было видно, пристроилась с Алиной стороны и в тумане и снежном вихре из-под полозьев угадывалась только по бешеному заливистому лаю, даже не лаю — бесконечному вою на одной пропащей ноте: «У-у-у-у-у!» Посмотришь — какой-то клубок взлохмаченной шерсти волочится обочь саней, клубок, привязанный на веревочку за грядку. Вдруг этот клубок воющий влетел в сугроб, захлебнулся и вмиг отстал — оборвалась веревочка.

Конь пошел тяжелей, но с бега на шаг не перешел. Аля опомнилась, только когда туман рассеялся и вокруг засияло чистое поле, позолоченное солнцем.

— Куда ты гонишь?

— В тундру! — беззаботно и в то же время добросердечно ответил парень и совсем уже не к месту заулыбался — широко-широко, как самый завзятый балагур.

— Как — в тундру?! — всполошилась Аля. — Тундра — это там, на свадьбе! Чего ты мелешь!

— Там — толкучка, тундра — здесь, — сказал парень и совсем отпустил вожжи, и конь его резвее припустил по звонкой весенне-утренней дороге.

— Ты хочешь скандала? — сурово спросила Аля и напрягла свои молодые послушные мускулы, чтобы в случае чего выброситься из кошевы в снег.

— Ай, брось! — обиженно воскликнул Виталий и выпустил из рук вожжи. Они сползли, стягиваемые своей ременной тяжестью, через передок, попали под полозья и остановили сани. Конь оглянулся сквозь дугу и шумно вздохнул: что за черти эти люди — ругаются между собой даже в такое доброе утро!

Парень хмыкнул, вытянул вожжи, не вылезая из кошевы, и подал их Але с явно деланной обидой:

— На, правь! Там — юг, здесь — север, с западом и востоком столкуешься сама.

— Грубиян!

— Я таким и должен быть: ведь я умыкнул тебя, оглянись!

Аля, не отпуская вожжей, вышла из кошевы, стала на дорогу, широкую, накатанную тракторами и машинами.

Оказывается, они только-только выехали за околицу, въехали на гору, деревня почти скрылась в морозном тумане долины. Что было впереди, Аля даже предположить не могла — все еще гора или уже спуск с нее. Во всяком случае, они стояли на ровном месте, и впереди одно только смущало: надвигалась зловещая темно-синяя туча с явным обещанием пурги.

Парень по-прежнему улыбался и никаких поползновений к насилию не выказывал. Наоборот, весь его вид говорил: «Если уж ты взяла бразды правления в свои руки, то действуй!»

— Куда ты гонишь? — еще раз и более серьезно спросила Аля.

— Сказать опять — в тундру, обидишься… А так… Мы же решили прокатиться? Ну, попутно хотел проведать моих домашних, чего уж тут такого?

— А они у тебя сильно беспомощные?

— Не очень. Больше обо мне заботятся.

И тут повалил снег, повалил так густо, такими увесистыми хлопьями, что дышать стало трудно, а уж глаза и вовсе пришлось закрыть. Чудился даже шорох сталкивающихся в такой тесноте снежинок.

Аля задумалась: то ли вернуться пешком в деревню, то ли отдаться на доброхоть этого улыбчивого парня, то ли, действительно, самой командовать парадом? Но все кругом померкло, как в поздний вечер, и сам леший теперь не разберет, где юг, где север, а где остальные стороны света! Пришлось пойти на уточнения:

— Ты долго дома пробудешь?

— Маме только живым показаться. А что?

— Нас же потеряют! Мы же можем свадьбу расстроить!

— Предусмотрено, — тихо и спокойно сказал парень, сказал как-то странно, и Аля невольно посмотрела ему в глаза. А он только усмехнулся в ответ и повторил, без улыбки, чуть сощурившись: — Все предусмотрено, Аля. Я хозяевам дал честное слово вернуться не позднее чем через два часа… А вообще-то что мы торгуемся: у тебя же вожжи в руках! Поворачивай, отвезу тебя обратно, и дело с концом!

«Действительно, что это я, дура, всполошилась!» — отругала себя в душе Аля. Теперь она никак не могла понять, какая же опасность вымчала ее из саней. Парень не давал воли рукам, не болтал пошлостей, словом, не позволял себе ничего такого, что на девчоночьем языке называется приставанием. Сколь себя помнит Аля, мальчишки и парни всегда только то и делали, что приставали: распускали руки и языки. Аля и сама кое-чему научилась, умела отшивать приставал, вышучивать их, и довольно обидно. Бывает, нахохочешься по горло, уйдешь довольная сама собой, но все равно, но все равно после этого на душе какой-то нехороший осадок, сердечная оскомина.

Но тут же, с Виталием, ничего такого и в помине не было, чего же она сама-то!

Она нацелилась сесть на место, но там было бело свежего снегу, пушистого, как пена, невесомого на взгляд. Виталий привстал, подхватил с самого низу всю охапку сена вместе с домотканым ковриком и вытряхнул снеговую подушку на дорогу.

Сели, поехали дальше. Снег пошел реже, мельче.

Впереди был бескрайний простор, кое-где перерезанный лощинами, заросшими березнячками. Верхушки березок дымчато-прозрачно кучерявились, скупо разнообразя эти широкие заснеженные поля. Далекий-далекий горизонт, еле проглядываемый сквозь обессилевший снегопад, почти незаметно переходил в такую же серую муть неба. Обозначившееся в ней солнце еще не давало тени. Но было тепло, как это бывает в конце марта и в бессолнечный день, во всяком случае, намного теплее было здесь, чем там, в деревне.

Але стало странно и жутковато. Все это: и то, что вдруг заметно потеплело и куда-то исчезла зловещая темно-синяя туча, и то, что сама она правит теперь лошадью, а едут они бог знает куда, — все это выглядело так, словно там, где она выскакивала из саней, они простояли не минутку, а целую вечность, и сейчас совсем другой день, другой год и совсем другое место на земле.

Виталий тихонько засмеялся, поглядев на нее, вертящую головой в растерянности, нагнулся в свою сторону и, зачерпнув, поднес к лицу Али что-то пушистое, искрящееся:

— А вот оно — твое темно-синее облако!

Это получилось у него здорово: как сеанс угадывания мыслей, как фокус по превращению темно-синей тучи в пушисто-искрящуюся пену. Аля счастливо засмеялась.

— Далеко еще до твоей деревни?

— Закрой глаза! — голосом фокусника ответил Виталий, фокусника, который может показать сейчас и Москву, не только свою родную деревню.

— Ну не-е-ет! У меня вожжи в руках!

— Вожжи! Отбрось вожжи, привяжи их к передку — Летчик сам остановится у моего дома.

— А кто твои родители? — перевернула Аля пластинку.

— Отец пашет, сеет, жнет, молотит и многое другое делает на земле. Мама только сеет — разумное, доброе, вечное.

— Учительница?

— Пусть будет так.

— Учительница или нет?

— Телятница, — сказал опять тихо, спокойно и странно Виталий, и Аля растерялась — верить ей или нет его слову, когда и как он говорит правду?

— У нас, считается, степная сторона, — продолжал меж тем Виталий, — и скотоводство развито здорово.

Слушая его уже рассеянно, отвернувшись от парня лицом в степь, Аля вдруг сделала удивительное открытие. Если далеко в поле остановиться взглядом на какой-нибудь отдельной березке, то все пространство вокруг нее начинает медленно вращаться, словно она центр вселенной, ну хотя бы ось земли. Смотришь вправо — земля вращается против часовой стрелки, смотришь влево — по часовой стрелке. Удивительно! Никогда раньше Аля не замечала такого.

— А-а-ах, как весной пахнет! — шумно вздохнул Виталий и слегка тронул пальцем Алин локоток. — Первая трудовая весна у тебя нынче, Аля… Если не секрет, куда тебя направили на работу?

— В один из районов Зауралья.

— Ага! Значит, все-таки секрет: в энский район! Но мы-то тот секрет знаем! — засмеялся парень и точно назвал и район, и совхоз, куда следовало явиться Але по направлению. — Зачем делать секретом то, что людям давно известно?

— Слушай, откуда ты все знаешь? И имя мое, и…

— Вот тут я сдаюсь на твою милость! — перестал смеяться Виталий и поднял обе руки вверх. — Прости меня, Аля, давеча, на свадьбе, я бросил нехорошую тень на моих землячек… Ну, помнишь, о сороках сболтнул? Это все красного словца ради, а ты бог знает что подумаешь о наших девчатах… Дело простое, ты сама сразу догадаешься, откуда мои знания о тебе.

— Тоня?

— И да, и нет. Специально о тебе она мне ничего не говорила. Просто надо быть на моем месте, увидеть тебя два раза со стороны и суметь выпытать у твоей подружки все, что мне надо… не вызывая подозрений…

Але тут, наверно, следовало фыркнуть и демонстративно перестать слушать хвастунишку, но она почему-то была уверена, что совсем не хвастунишка сидит рядом с нею.

И тут же ей пришлось ахнуть и натянуть вожжи: то, что она видела недалеко впереди и считала неглубокой лощиной с кустиками ивняка, вдруг разверзлось и оказалось долиной с громадными тополями и крохотными избушками где-то там, в дымке глубины.

— Ну-ка, тихо, тихо, спокойно, — похлопал Виталий по ее рукам и отобрал вожжи. — Не так кромешен ад, как его размалевывают богомазы.

И дорога пошла вниз на удивление полого, а не круто, в пропасть, как ожидала Аля, пошла с едва заметным уклоном вдоль страшенного берега долины или как она здесь называется… Конь временами даже припускал рысцой, и тогда Але становилось по-настоящему страшновато: совсем рядом с кошевой был край бездны и ничего не стоило раскатиться саням и выбросить ее в эту бездну, ее, залетную безвестную птичку-одиночку!

— Если тебя это успокоит, я попридержу тебя, — сказал Виталий и самым настоящим образом обнял ее за плечи свободной левой рукой.

Аля дернулась и… успокоилась.

С еще остающейся высоты она успела разглядеть там, на том конце деревни, широкую и ровную, как аэродром, площадь, на которой кучками виднелись крючковатые фигуры людей, несомненно, рыболовов-подледников.

— Три года назад сделали пруд! — пояснил Виталий, сдвигая шапку на затылок. — И теперь нам, как говорится, до лампочки Черноморское побережье Кавказа! Пляж — не уходил бы домой!

— Ох уж!

— А вот сама убедишься летом!

— Лета не будет!

— У нас все бывает! В свое время, конечно. У нас все как у людей, еще хуже!

Ничего смешного, если подумать, парень не сказал, но Аля весело рассмеялась и смеялась долго, поддерживаемая своим спутником.

У ворот опять вышла заминка.

— Пойдем в избу, — просто сказал Виталий, выскочив из кошевы и подавая ей руку.

— Зачем?! — задохнулась Аля. — Неудобно же!

— Ну, меня не послушаешься, ладно. А мама выйдет уговаривать… в одной кофточке, между прочим… без платка к тому же… удобно тебе будет?

— Ой! — ужаснулась Аля и выставила одну ногу наружу. — А как ты меня назовешь?

— Здрасте! Алей, конечно!

— Какой такой Алей?

— Сватьей Алей.

— Ой, как неудобно! — поежилась Аля, выйдя из кошевы, и на самом деле почувствовала озноб. Ноги в этих модных сапогах, оказывается, изрядно замерзли. — Ты иди, доложись по-быстрому, а я пока похожу тут, потопчусь… Да поедем быстрее — шутка ли, со свадьбы убежать!

— Тебе так не терпится увидеть моих родителей? Хорошо, сейчас они выйдут! — согласно кивнул Виталий и пошел к калитке.

— Да погоди ты, Вить! — остановила его Аля, вся внутренне сжалась, как для прыжка в воду, и сама пошла к калитке. Парень пропустил ее вперед.

Калитка сразу вела в сенки, вернее, крытым переходом к ступенькам крыльца. Поднимаясь по ним, Аля дала себе клятву держать себя здесь строго, солидно, неприступно, немногословно, как совершенно случайно попавшая в дом проезжая гостья.

В избе было светло, тепло, просторно, хорошо пахло праздничной стряпней. Из придела вышла высокая пожилая женщина, и Аля, встретившись с ней глазами, сразу утвердилась: «Учительница!» Она была поражена: мать так похожа на сына! Или — наоборот! Те же добрые, внимательные глаза, то же чистое, открытое лицо. Перед таким лицом, перед такими глазами не будешь кочевряжиться, нести околесицу, остается одно — быть самой собой.

Виталий встал между матерью и Алей и, раскрывая ладони в одну и другую сторону, представил их друг дружке:

— Мама, это сватья Аля! Аля, это моя мама, в миру — Антонина Васильевна.

Обе дружно, как по команде, рассмеялись.

— Как ты меня представляешь, негодник! Что я тебе — духовное лицо?

— А ты и есть духовное лицо. Ну, не будем тут спорить…

Аля все смотрела на дверь придела и все ждала появления отца Виталия, наверно тоже поразительно похожего на сына. Сейчас она почему-то не сомневалась, что в этой семье все похожи друг на друга, как яблоки на одной яблоне.

— Мама, а где у нас отец?

— Его что-то срочно вызвали в мастерскую.

— Вот! Говорил я вам вчера: поедем со мной!

— Ну, как так без предупреждения! Гусевы, поди, сами куда-то в гости подались…

— Дома сидят. Я у них лошадь ставил, ночевал. Ругаются на вас: домоседы берложистые, говорят.

— Ничего-о-о! — засмеялась мать. — Ишь, уже соскучились!

— А Надя где, мам?

— Надя с подружками на лыжах ушла. Воскресенье же, чего ей дома сидеть.

Ревниво прислушиваясь к их разговору — не скажут ли чего и про нее и как это скажут, — Аля и не заметила, как оказалась без шубы и без сапог, опомнилась только тогда, когда хозяйка достала с печи свои валенки и подала ей.

— Ой, что вы, Антонина Васильевна, я так побуду!

— Меня до сих пор слушались все! — с ласковой строгостью сказала мать Виталия, и Аля поспешно сунула одеревеневшие ноги в горячее мягкое нутро валенок. — Сейчас чай пить будем… Проходи, Аля, садись вот сюда.

Очутившись за столом, Аля вспомнила, какую клятву давала себе, поднимаясь по ступенькам крыльца… Немногословность, конечно, была, но куда подевались так четко запланированные строгость, солидность и неприступность?

— Мама, как у нас со скотиной? Не пора?

— Куда же ты в парадном? Вот отец придет…

— Его еще жди-пожди, а мне долго ли переодеться?

— Ну, сходи, а мы с Алей на стол приготовим.

Аля поспешно кинулась от стола к шестку на помощь Антонине Васильевне. Та встретила ее с улыбкой:

— Да сиди ты, сиди, Аля! Я ведь это так, к слову, сказала. Ну, ладно, неси, пожалуй, вот это на стол… Аля, а полное имя твое как?

— Александра.

— Да-а? А мне думалось — Алевтина… Что ж, доброе у тебя имя. Если я не путаю, то оно обозначает — Благородная.

Аля почувствовала, как краснеет теперь всем лицом, а не только щечками с мороза, с ветра. И заторопилась:

— Это меня так папка все называл: не Шурой, не Саней или еще как-нибудь по-деревенски, а вот так по-новому, по-своему — Аля. Ну и осталось теперь это за мной.

Когда за Виталием закрылась дверь, и он зашумел где-то там, во дворе, Аля собралась с духом:

— Антонина Васильевна… Вы не подумайте чего такого… Мы с вашим Виталием просто решили прокатиться, освежиться… уж так тяжко на свадьбе! Виталий по пути решил заехать домой, чтобы вы не беспокоились… Вот я и…

— Аля, ты какое варенье больше любишь — клубничное или черносмородинное? — спросила хозяйка, будто и не слышала Алиных объяснений, и это сначала обидело девушку, а потом дошло до нее: чего это она оправдывается перед матерью чужого ей парня, как провинившаяся, и как хорошо, что эта мать деликатно переводит разговор на обыденные вещи!

— Ой, Антонина Васильевна, да не беспокойтесь вы! Я ведь со свадьбы! Меня закормили там со вчерашнего дня! Думают: студент, так надо кормить, кормить его, будто он из голодного края!.. Ой, Антонина Васильевна, да я еще впервые на свадьбе, и не думала, что это так муторно! Прямо насильно заставляют пить: пей до дна, иначе подумаем, что ты нами брезгуешь, не уважаешь нас! Да хоть бы один так-то, а то ведь друг за дружкой ходят подавальщики, и у каждого свой резон: от меня еще не пила, пей, а то!.. Ладно, я рядом с невестой сидела, и она меня немножко защищала.

— А кто она тебе будет?

— Подружка. Вместе в техникуме учились, вместе нынче закончили. Надо быть уже дома, да вот — подружка замуж, а я на ее свадьбе.

К удивлению Али, разговор между ними завязался и шел самый непринужденный, и пока они приготовили на стол для чаепития и принялись за чай, успели поведать друг дружке многое из своих жизней.

Оказалось, Антонина Васильевна тоже нездешняя, тоже из Зауралья, почти землячка, приехала на работу после педтехникума в соседнюю деревню, как раз в ту, где сейчас свадьба идет, где тогда была школа-семилетка, и однажды Николай Кузьмич, это сейчас так его величают, а тогда он был просто Николкой, привез ее в таратайке сюда, в эту деревню, привез просто показать здешние степные места, а оказалось, привез навсегда. Хозяева же той квартиры, где тогда стояла Антонина Васильевна, Гусевы, стали ей почти своими, до сих пор дружба с ними не прерывается, стала похожа больше на кровное родство — как же, ведь из своего дома они выдали ее замуж!

Варенье из степной клубники было невыразимо вкусно и ароматно, чай необычайно свеж и приятен. А тут и Виталий появился у стола, вновь переодетый в парадный костюм.

— Мама, нам пора, — поспешно сказал он, выпив свой стакан поостывшего чая и заев пирожком. — Хозяева уже спрашивают, не вернулись ли мы.

— Как там свадьба, Витя?

— Гудит. Пельменями сегодня с утра потчуют. Пивом. А мы с Алей свежего воздуху, чаю захотели…

Он вышел вперед, сказав, что надо напоить лошадь.

Уже у порога мать спросила у девушки:

— Аля, как же ты не побоялась ехать о незнакомым парнем в такую даль?

Аля чуточку подумала, перед тем как сказать:

— Что вы, Антонина Васильевна! Мне с вашим Виталием не страшно было бы ехать и… например, в тундру!

Мать осталась у ворот, прощально помахала ладошкой, а взглядом она уносилась с ними в кошеве.

1976 г.