Шел, зародившись, март. Иван знал, что у волков сейчас свадьбы. Тут уж на волчьей тропе не попадайся. Про волчьи свадьбы старики рассказывали совсем жуткие истории, и тут не приходилось сомневаться, где быль, а где небылица. Уж лучше поверим всему сразу и как следует поостережемся.

Оля, прильнув к нему, мешала осматриваться по сторонам, прислушиваться ладом, откуда что угрожает. Стараясь успокоить ее, сказать на ушко обнадеживающие слова, он вдруг наткнулся губами на ее губы…

Поцелуй как-то сам собою получился.

И они забыли и о волках, и о ночи самой.

За пазухой что-то мешало прижаться к Оле плотнее, Иван хватился, а это оказался оставленный про запас давешний обед.

Ну, какой там обед — обломыш хлеба, по зимнему военному времени черного, как кусок торфа, но тяжелого и хотя бы этим внушающего уважение, да две вареные картофелины в кожуре, да побрякушка соли в спичечном коробке. Этот остаток обеда, сбереженный за пазухой, не был проморожен, а был даже как бы специально подогрет, и Оля удивилась ему, как настоящему фокусу. Обрадовалась уже потом.

Ели бережно, как бы священнодействуя, глаза в глаза и не переставая улыбаться — широко и радостно, бог знает чему. Соль была крупнозернистая — настоящая дробь, она шумно хрустела на зубах, как иной дорогой гостинец. С каждым новым куском и глотком в них будто входило что-то, и они, не говоря друг другу ни слова, знали оба, что с каждым новым мгновением становятся роднее и роднее, даже сердца начинают биться удар в удар.

Чтобы дать отдых глазам, своим и Олиным, Иван стал озираться по сторонам и тут увидел в небе только что, может, минуту назад, народившийся коготок месяца, потому что совсем недавно, лежа один на возу, он смотрел на небо и ничего не видел, а теперь — пожалуйста! — новорожденный задрал кверху руки-ноги и сияет новизной.

— Смотри, смотри, Оля! — прошептал он. — Когда потом увидишь вот такой молодой месяц, вспомни сегодняшнюю ночь. Это наш, наш с тобой месяц, Оля! Запомнишь?

Она долго всматривалась в молодой месяц и со вздохом в себя прошептала:

— Да!

И до сих пор это остается для них тайной: больше нигде ни один волк не взвыл, не потревожил морозную тишину ночи. Лошади спокойно вышагивали по дороге, предчувствуя близость конюшни. А снег под полозьями теперь взвизгивал, ликуя на самом высоком пределе.

Иван целовал Олю бережно, еще перебарывая свой стыд. Она же целовалась как-то торопливо, горячо, словно прощаясь, словно тот волчий вой напугал ее до смерти и она все никак опомниться не может.

На одном раскате сани стремительно съехали в сторону и вниз и тут же застыли, стукнувшись о сугроб, и они, целующиеся, выпали в обнимку в снег, забарахтались бестолково, аж дух занялся от смеха. Пока выкарабкались на дорогу и припустили по ней, лошади с возами ушли довольно далеко. Догнали с колючей одышкой в груди, с ледяной першинкой в горле, а когда взобрались на воз, долго лежали недвижимо и обессиленно. Нагрянь волки — вскочить даже не сумели бы.

— Вот и окрестились мы с тобой, Оля, — сказал Иван, переведя дух. — Теперь мы одной веры оба.

Опомнились они и несколько приостыли, только когда замелькали по сторонам строения Потаповской больницы. В нескольких окнах чуть-чуть светились крохотные, военного времени огоньки. Из одного корпуса вышел человек, по силуэту — женщина, с ведром в руке. Можно было разглядеть, как она часто-часто оглядывается на них. Они пристыженно отстранились друг от дружки, враз шумно вздохнули.

— Ой, Ваня, пойду я на свой воз!

— Успеешь.

— Дом ведь скоро, Вань! Люди могут увидеть.

— Сиди знай. Тебе не взобраться на свой воз одной.

Дома, у конюшни, они тоже никого уже не застали — одни темные возы в куче. Разведя лошадей по стойлам, он сказал дожидающейся его Оле:

— Завтра пораньше приходи — возы-то надо разгружать.

— Ой, ладно, Ваня, ладно! — ответила она с таким обещанием в голосе, что он вновь вспыхнул и притянул ее к себе. Но целоваться они не стали, постояли, уткнувшись лбами, и пошли по домам.

Иван Васильевич иногда, в минуты полной самооткровенности, думал: будь чудесным образом разрешено людям в одну и ту же минуту рассказать о своей единственной любви — в мире вмиг наступило бы небывалое потепление и растопились все высокогорные ледники, все ледовитые океаны.

Вон сколько прожил он на свете, считай век свой уже прожил, а при одном лишь имени Оля весь загорается. Это какая же такая энергия таится в любви, если она настоящая и единственная!

Единственная, хотя им с Олей и не суждено было…