— Иди поедим, — позвала Нюра Василису, когда та вернулась с пруда. — Я жду тебя.

Василиса даже не взглянула на развернутый узелок. Она без всякого интереса следила за разбредающимися по полю женщинами.

— Спасибо! — И пошла на свою делянку.

Потом она раза три сходила к Снигиреву — покурить, и день на этом кончился.

Назавтра Василиса опять ничего не взяла с собою на обед, опять заменила его купанием. Нюра опять подождала ее, та опять отделалась «спасибо».

— Ты что?! — обиделась Нюра. — В мусульманскую веру перешла и уразу справляешь?

— Привычка.

— Иль, может, талию боишься потерять?

Василиса посмотрела на Нюру спокойно, пристально:

— Давай, давай и ты, сержант…

— Ладно. Прости. Ляпнула. Но ты же, Василиса…

— Зови проще — Васей. Меня сколько лет уже так зовут.

— Что, трудно, что ли, у тебя с едой?

— А кто что припас мне здесь?

— Но у тебя же мать…

— Мать… — Василиса потемнела лицом и выругалась.

Нюра взяла ее за руку:

— Вася, Вася, что ты, успокойся!

Василиса вся сжалась, закрыла глаза.

— Уйди. Ненавижу. Жалею, что осталась жива…

Нюра молча отошла от нее.

Василиса постояла с закрытыми глазами, бледная-бледная, и опять пошла к Снигиреву. Шла и все бормотала что-то, может, ругалась на чем свет стоит.

Сидела с ним долго. По всему видать, они не разговаривали — сидели просто так, курили, смотрели в землю, может быть, совсем забыв друг о друге, думали всяк о своей судьбе.

И на третий день Василиса сходила, искупалась натощак. Но когда она вернулась с пруда, ее позвал к себе Василий Снигирев. Ему, как всегда, принесла горячий обед его десятилетняя дочь Зинка.

Нюра видела, как Василиса сначала было запротестовала, а потом вдруг присела, и они, одной ложкой напеременку, принялись выхлебывать то, что было в кастрюльке. Зинка стояла над ними, по-бабьи скрестив на груди руки, и сурово следила за их работой.

Нюра окликнула Василису, когда та возвращалась на свою полоску.

— Чего тебе, сержант?

— Ты бы, Вася, не смущала мужика… Василию и без тебя хлопот хоть отбавляй. Трое сирот на руках…

— Каких сирот?

— Каких… — Нюра осеклась. — А ты разве… ничего не знаешь? У него ведь нет жены. Умерла. Год назад…

Василисино лицо мучительно перекосилось. Она что есть силы врезала тяпкой в землю. Раздался короткий хруст. Девушка подняла один черенок, переломленный у самой железки, и спокойно, буднично сказала:

— Вот, налаживать теперь надо. — Улыбнулась. — Скажи, к какому мужику теперь бежать прикажешь? Или самой?

Подняла железку и пошла в конец поля, где осталась ее одежка, с вызовом и тоской запела:

Все, кто был в поле, выпрямились и смотрели вслед этой песне.

А наутро Василису опять понесло.

В первый же перерыв она пришла в общий кружок и за полчаса покорила баб. Всех.

Чем? Этого не объяснить. Прибауткой-шуткой, должно быть. Она заставляла их помирать со смеху: черт знает какая прорва всякой всячины таилась в ней!

В обед Василиса увела на пруд половину звена. Молодежную половину.

— А ты что? — удивились пожилые, увидев оставшуюся с ними Нюру.

— Поругались они с Василисой! — брякнула самая догадливая. — Дуются друг на дружку!

— Что я… Я вечером люблю купаться, — не слыша своего голоса, ответила Нюра: она ревниво прислушивалась к визгу и хохоту, что доносились с пруда даже сюда, на гору, сквозь расплавленный зной поля.

Купальщицы вернулись все с тем же визгом, все с тем же хохотом. Причина была ах какая важная: оказывается, на пруду Василиса успела «подцепить» паренька из соседней деревни Мошкары.

— Ну, прощай, наша Вася! — сыпали девки наперебой. — К осени мошкаринская будет!

— Ай, брось ты! Мошкаринские задашливые — по три года тянут со свадьбой!

— Да-а! Вася как бы сама не захомутала его к осени!

— К осени? К вечеру, к вечеру он придет сюда! — сказала Василиса и указала пальцем себе под ноги.

Варя Токманцева живо нарвала пучок травы, воткнула в указанное место и огребла землей, чтобы веха утвердилась прочно…

Незадолго до заката от пруда по меже поднялся высокий тонкий парень. Он был бос, в одних армейских брюках, загорелый дочерна — только зубы да волосы светятся. Когда парень остановился у кустов, прямо у загаданной вехи, смущенно озираясь по сторонам, все поле дружно простонало:

— Ва-си-ли-са-а-а!!!

Василиса выпрямилась, утвердила тяпку стоймя и пошла к парню через поле. В плавках, в лифчике, со снопиком травы на голове вместо шляпки. Стройная, сильная, позолоченная вечерним солнцем. Шла медленно, чинно, царственно приопустив ресницы…

А поле все стонало. И было не понять, давятся ли смехом бабы или это ноют их сердца, заходятся в тоске по ушедшей молодости и красоте…

И посидели они там, парень и Василиса, у кустов, и пришли потом на ее полоску, и потрудился за нее парень до поту, счастливый представившейся возможностью показать свою силу и ловкость, сноровку и неутомимость, словом, всего себя, какой он есть.

Солнце коснулось земли, бабы засобирались домой, а парень все мотыжил, а Василиса все рвала впереди него сорняки.

Нюра боялась, что бабы, уходя, обложат их сальными шутками, похабными намеками. Нет, уходили молча, тихо. И все замерли на ходу, когда около парня с девушкой остановилась Настасья Стахеева.

— Ну, парень, гляди! — с угрозой сказала она.

— На что глядеть-то? — озорно сощурился тот.

— Гляди, говорю… — тише повторила Настасья. — Не обижай, говорю, нашу девку.

Парень засветился белозубой улыбкой и, совсем необидно для Стахеевой, на радость всем, пошутил:

— Спи спокойно, тетя!