Нюра проснулась от легкого стука в окно.

У завалинки стоял дед Степан. Увидев Нюру, он озабоченно поманил ее на улицу.

Выло еще рано, сумрачно. Во дворе курился морозный туман. Гуси стояли на одной ноге, и их голубые глазки смотрели на мир отрешенно.

«Неужели заморозок? — встревожилась Нюра, отводя засов от калитки, и руки ее тут же обожгло шершавым от инея железом. — Ну, теперь берегись с картошкой!»

— Принимай свою товарку! — сказал дед Степан, проталкивая в калитку женщину, неуклюже закутанную в толстую черную шаль. Нюре даже пришлось пригнуться, чтобы заглянуть ей в лицо и узнать, кто же это.

— Анисья! Да ты что же эдак — вроде ряженой!

— Вот! — ответил за Анисью дед Степан и бросил к ногам Нюры наполненный наполовину и кое-как завязанный мешок. — Вот чем она занимается. Два пуда, не меньше, пшеницы. Украсть-то украла, а таскай я!

Дед Степан осторожно прикрыл калитку, отвернул полу белесого, прополощенного всеми дождями брезентового плаща. Можно было подумать, что он ищет в кармане и сейчас достанет что-то еще более ужасное, изобличающее человека в невиданном и неслыханном доселе преступлении. Но дед достал и развернул большущий носовой платок, откинул на затылок заячий малахай и принялся натужно утираться.

— Суди, Нюра, своей властью. Как скажешь, так и будет. Я — отказываюсь, — сказал он и отступил на шаг в сторону.

Дед Степан в последнее время окончательно превратился в сторожа мельницы, и пост его являлся своего рода заставой, которую трудно, почти нельзя было миновать. Вот и Анисья не сумела пройти через плотину незамеченной.

— Ой да боже ж мой, и что мне с тобой делать-то! — простонала Нюра и сморщилась, стиснула щеки ладонями, как при зубной боли. — Ты читала нынешний указ? Слыхала, какие строгости введены? Ты хоть представляешь чуточку, что будет тебе за это? У вас же семьища — мал мала меньше, и вы только с матерью кормильцы!

— О них и пекусь, — вставила Анисья резким, неприязненным голосом и задергала подбородком, высвобождая его из тяжелых складок шали.

— Вот упекут тебя на десять лет, узнаешь, как это так можно печься, — усмехнулся дед Степан.

— Ну и упекайте! — взвизгнула Анисья. — Упекайте!

— Да тише ты, кликуша!

Нюра покосилась на окно: не выглядывает ли мать. Было нестерпимо холодно в тапочках на босу ногу и в одной тонкой кофточке на плечах. Нюру забила противная мелкая дрожь. Надо было что-то делать с Анисьей. Но — что, что?!

Она только теперь пригляделась как следует и поняла, почему поразил ее вначале внешний вид Анисьи: все с чужого плеча, темное, длинное, ветхое. Ясно же, что она оделась так из намерения быть неузнанной. Ишь ведь как… Но и это тряпье не могло скрыть стати ладно и крепко сбитого девичьего тела. Анисья Стругова была недурна и лицом. Да вот беда — расцвела она в войну, и некому было приметить ее. И нынче, через три года после победы, при ее великовозрастности и бедности, ни на что хорошее рассчитывать ей уже не приходилось. А в Нюрином звене она была чуть ли не самая усердная и безотказная.

«От сумы да от тюрьмы не зарекайся», — вспомнилось Нюре. Но тюрьма-то, тюрьма — зачем она еще Анисье?! Хорошо еще, что дед Степан сразу привел ее сюда…

Все трое во дворе вздрогнули, когда с улицы донесся; стрекот колес, подкативших к самым воротам и враз затихших.

— Тпру-у-у! — загудел густой, утробный бас Кенсорина Прохоровича Крылосова, нового председателя колхоза.

Нюра обеими руками подхватила мешок и с маху закинула его в близкую, раскрытую дверцу стайки. Оттуда выскочили, фыркая, давясь и перепрыгивая друг через дружку, ошалелые с перепугу овцы.

Калитка резко и широко распахнулась, и в ней показался человек. Все с иголочки было на новом председателе, все яркое: и хромовые зеркальные сапоги, и голубые галифе с алыми кантами, и ватная фуфайка защитного цвета, и фуражка из зеленого «диагоналя». И сам он был здоровый, розовый, как человек, который полнотой еще не страдает, но уже заметно пошел в налив.

— Ба! — вроде бы удивился председатель, нежданно у самой калитки натолкнувшись на людей. — О чем разговор? Что за собрание у вас тут с утра?!

Ему почему-то всегда казалось, что люди заняты ненужным разговором и их следует развести по местам.

— Здравствуйте, Кенсорин Прохорович! — добросердечно сказал ему дед Степан, приподняв шапку над головой и кланяясь.

— Здравствуй, — нехотя, не глядя, как бы между прочим ответил Кенсорин Прохорович и строго спросил у Нюры: — Чего собрались, спрашиваю?

Новый председатель от всех своих предшественников отличался одним уж тем, что обладал так называемым луженым горлом. Им он издавал такой силы звуки, что они сливались в сплошное рокочущее «ба-ба-ба», и этот рокот был слышен в любом конце села в любую погоду.

— Ну что, воды в рот набрали?

— Да вот, Кенсорин Прохорович, Анисья отпрашивается у меня на базар, а я говорю: повремени, пока картошку всю не уберем.

— Нет! Нет! Нет! — заладил председатель рьяно, как будто Анисья в самом деле обратилась с такой просьбой, и именно к нему. — Нет! Не сметь! Не разрешаю!

Осмелевшие было овцы вновь шарахнулись и скрылись в темном углу двора, под навесом.

— Мы, Анна Ивановна, к тебе, — сказал председатель, сразу перестав замечать и деда Степана, и Анисью. — По очень важному вопросу.

— Проходите, Кенсорин Прохорович, чего же на улице, проходите в избу, — всполошилась Нюра.

Тот выглянул на улицу и позвал кого-то.

Во двор вошел низкорослый, худощавый человек.

— Здравствуйте, товарищи! — мягко выговорил он и, улыбаясь, пожал всем руки. Нюра не знала, кто этот человек, хотя и видела его уже несколько раз. Слыхала, что он из области будто бы приехал.

Когда председатель и человек из области загремели по ступенькам крыльца, Нюра торопливо выговорила другим своим ранним гостям:

— Живо! Как принесли вдвоем, так и отнесите это добро на место! — она кивнула на дверь стайки. — Я не видела, ничего не знаю. Забудьте и сами, что случилось.

— Вот это верно! — обрадовался дед Степан. Он взвалил мешок на плечо и спорым шагом вышел в калитку, не захлопнутую председателем.

Анисья задержалась и еле слышно шепнула:

— Нюра…

— Чего тебе?

Анисья затеребила шаль, пряча глаза, лицо.

— Нюра… Я никогда не забуду…

— Ну, ладно! Мне некогда! Пошла! — сказала Нюра и одним толчком в тугое Анисьино плечо вытолкнула ее на улицу. Закрывая калитку, услышала тихие покаянные всхлипы…

Кенсорин Прохорович сидел на передней лавке, опершись боком о стол, и лениво дымил повисшей в уголке рта папироской. Он смотрел в надпечье и трубил:

— Агаша! Я вылечу твою хворь! У меня все будут работать.

Мать только вздыхала и охала вполсилы.

Начальник из области сидел на табуретке у окна во двор. Он ссутулился, опершись локтями о колени, улыбался и все разминал папироску, должно быть, не решаясь прикурить.

— Нюр-р-ра! — било в уши наотмашь. — Что же ты свою мать не уважаешь? Это куда годится! Прямо неудобно за тебя становится, ей-богу!

— А что такое, Кенсорин Прохорович?

— До чего же ты додержала свою мать на печи! Она уже и слезать оттуда не может! У ней, поди, пролежни на всех боках! Разве можно так, Нюр-ра!

Нюра не выдержала, ушла в придел, будто там у нее неотложное дело. Оттуда подала голос:

— Маме здоровье не позволяет. Нельзя, Кенсорин Прохорович, так шутить над больным человеком.

Но председатель не слушал ее, он уже гудел о другом, похоже, отвечая на какой-то вопрос своего спутника:

— Она у меня молодец! За Нюру я всякому морду набью!

Тот, из области, должно быть, еще что-то спросил у него.

— А? — переспросил председатель и, кашлянув будто в бочку, забабакал с новой силой: — Не-ет, тут немножко по-другому! Мужа у нее нет. Парень был, Степка, знал я его хорошо! Так вот они не успели пожениться — война началась. Ну, известно, с войны он не вернулся. Сын у нее есть, а как же, сы-ы-ын! Да вот еще беда приключилась с ней — приняла двоих чужих ребятишек…

Стекла дребезжали и дребезжали. Едкий табачный дым повалил и сюда, в придел, щипал глаза, перехватывал дыхание. Нюра прижалась к пронзительно холодному кожуху голландки и туго-натуго обхватила свои плечи. Щеки ее горели. Ей казалось, что ее бесцеремонно раздевают и, обнаженную, ощупывают холодными и грубыми руками. Как бы еще дети не проснулись!

Нюра натянула на себя старую, девичьих времен, выцветшую вязаную кофточку и вышла к гостям.

— Кенсорин Прохорович, вы говорили, дело у вас ко мне?

Мужчины переглянулись и разом посмотрели на печь. Мать прибавила громкости в стонах.

— Мы, собственно, хотели посмотреть на вашу картошку, — сказал тот, из области. — Если не возражаете?

— Колхозную, что ли? — Нюра пожала плечами.

— Давайте так и сделаем! — прихлопнул по столу председатель. — Мы, значит, поедем, а ты, Нюра, подбежишь туда вскорости. Там и поговорим обстоятельно. На месте-то оно сподручнее будет.

— Зачем же? — мягко улыбнулся тот, из области. — Она сразу поедет с нами. Это проще и быстрее.