Март-озорник умеет метелить по-разному. Может и так: средь бела дня, при ясном-ясном небе и высоком, довольно-таки жарком солнце гонит по земле взвихренные космы снега, и нипочем ему заборы и ворота, деревушки и села, перелески и леса, горы и долины — все-все нипочем ему, озорнику. И метель оголяет взгорья и поля до черноты, заравнивает овраги, оседает в лесах, цепляется за заборы и вспухает около них крутыми сугробами. Пробует снег и на стеклах окон осесть, запорошить их, да не получается это у него: солнце сворачивает снежную пыль в мелкие росинки и играет в них радужными переливами. Веселая метель!

Но это — если из избы наблюдать за нею. А выйди наружу — посреди родного двора заблудишься: мигом ослепит и перехватит дыхание. И не хочется даже представлять, каково будет в поле, погони тебя туда судьба…

Судьба и загнала под мартовскую метель Нюру с подругами Клавой Бажиной и Варей Токманцевой уже недалеко от дома — на полпути от станции.

Месяц назад их направили на курсы овощеводов — за сотни верст, в Зауралье. Они исхарчились, и их отпустили домой на три дня. С поезда сошли в синь морозного рассвета, одурелые без сна, голодные, продрогшие, готовые последние восемнадцать километров пробежать без останову. Однако, зайдя в вокзал и выдув по кружке кипятку, разомлели. Очнулись — окна солнцем залило. Обошли жиденький базар, заглянули в жаркую, как баня, чайную, потолкались в пустой и холодной прихожей Дома крестьянина — нет, нигде не было попутных. Так и двинулись пешедралом. А потом началась эта мартовская метель-свистопляска.

Шли гуськом, след в след: и без того плохо наезженный санный путь вскоре совсем занесло, и его приходилось только угадывать. Снег в своем стремительном движении был сыпуч и скрипуч, как крахмал. «Нырк! Нырк! Нырк!» Истый крахмал. А из крахмала и черемухи, к примеру, можно сварить хороший кисель…

Нюра бессильно помотала головой и остановилась. Прямо наваждение какое-то. Что бы ни попалось на глаза — палка, соломинка, круто вздувшийся сугроб, — все наводит на мысль о еде!

— Ты чего? — с одышкой спросила Клава, наткнувшись на Нюру.

— Клава, пойди впереди. Обессилела я. Потом Варя тебя сменит… А где она?

Варя приотстала и еле-еле проглядывалась сквозь вихри, да и то лишь выше пояса — по земле стлалась сплошная молочная кипень.

— А ты, Варя, не отставай. Так недолго сбиться с дороги и убрести в поле. Потом ищи тебя… Иди-ка лучше за Клавой.

То ли Клава сгоряча прибавила шагу, то ли и вправду легче было идти последней, и это обманывало, только Нюре показалось, что они двинулись вперед намного быстрее. Провожая их, передавая по цепочке друг другу, отчаянно, захлебываясь, как голодные псы, выли телефонные столбы.

«Опять я про голод!» — одернула сама себя Нюра и попыталась переключиться на другое — постороннее, далекое от сегодняшнего дня, как лето от зимы. Но ничего на ум не приходило. А вот во рту было полно слюней, голодных, густых и клейких… Нюра с трудом сплюнула и принялась считать шаги.

«Раз, два, три, четыре, пять… а послезавтра моему Вовке пять лет исполнится… Как он там? Ой, скорее бы до дому добраться. Пир бы я устроила! Чего бы такого, вкуснее вкусного, приготовить? Ой, да господи! Картошки, картошки наварю, и весь тут пир! Чего тут мудрить — картошки, и никаких!»

Чуть-чуть мельтешили впереди головы подруг. Они не думали оглядываться.

Нюра догнала, зашагала, едва не наступая на пятки Вари. Даже сквозь вой метели было слышно, как та натужно дышала, пурхаясь в снегу. Длиннополое пальто в талию плотно обтягивало зад и путалось в ногах, сбивало девку с шагу, а высокий, поставленный торчмя воротник хорошо защищал голову — одна макушка видна.

Если Нюру с Клавой долго уговаривали, чтобы они согласились поехать на курсы, то Варя вызвалась сама. Отчасти оно и понятно. У Нюры и Клавы жизнь, складно или нескладно, как-то уже определилась. Варя же одна-одинешенька, и всякая жизненная перемена сулила ей что-то заманчивое. Но учеба ей совсем не давалась. Она таращила на занятиях глаза, и ничего в них не отражалось и не могло отразиться — они были залиты сонной одурью. И когда ей, должно быть, совсем уже невмоготу становилось, она украдкой клала себе в рот что-то и умнела лицом, стараясь бесшумно и незаметно для других разжевать и проглотить, может, крошку махонькую, а может, и целый кусище. Замаяла она этим и подруг. Поужинают все вместе, улягутся спать, тут и пошло: «Хрум, хрум, хрум, бульк! Хрум, хрум, хрум, бульк!» Даже когда они, вывернув и выколотив пустые котомки, ложились спать голодными. Клава однажды усомнилась: «Знаешь, Нюра, у Варьки, наверно, ни шиша нет во рту, у нее просто привычка такая — жевать. Жвачка, как у коровы». Чтобы проверить, Нюра вспугнула хрумкающую тишину ночи: «Варя, это ты, что ли?» Та мигом притихла и тут же, подавившись, взорвалась отчаянным кашлем. Подругам пришлось вскочить и долго колотить ее по спине, отваживая.

Вот так она и на занятиях: спроси ее преподаватель ненароком — поперхнется и зайдется в кашле. Весь ее ответ. И таких, лишь занимающих место, насчитывалось на курсах немало…

А надо таким, как Варя, одно: найти жениха, и чем скорее, тем лучше. Бывают женщины, созданные только для дома, только для семьи. Можно насильно протащить их через три учебных заведения, и они пройдут, но стоит им после этого выйти замуж, как из их голов начисто выветривается все, чему обучали. «Простая баба» — говорят про таких.

«Поищем девок попроще…» — вспомнилось Нюре.

Девки попроще… Нюра всегда считала себя именно такою, мучилась сознанием этого. Девка попроще — это значит неуч, дичь, работяга. Что значат Нюрины шесть классов, кому она нужна со своим замкнутым, молчаливым характером, что радостного видела она в жизни, кроме своей работы, работы, работы?!

Работа, работа, работа…

Нырк, нырк, нырк…

Нюра очнулась, подняла голову и растерянно осмотрелась: что-то случилось в пространстве…

А это дорога свернула с тракта, пошла зимним прямиком в долину, и завывание столбов осталось позади, заглохло, а вздохи и посвисты ветра стали вроде бы сразу смирнее и дружелюбнее, толчки его теперь приходились не в правое плечо, а строго в спину. И солнце не слепило глаза.

Клава уже сменилась и шагала посредине, легкая и резвая на ходу, стройной своей худобой похожая на семнадцатилетнюю. Зеленый солдатский ватник, туго подпоясанный ремешком, очень ладно сидел на ней. Пустая котомка, свернутая в катышок и пристегнутая сзади к поясу, не болталась, а только чуть подрагивала в такт шагам.

Нюра зашагала ей в ногу, ее поступью, и сразу стало легче идти, наладилось дыхание. Вдобавок подруга оглянулась, коротко улыбнулась и подмигнула: мол, ничего, доползем!