— Ты у меня костей не соберешь! — сказал он вечером, поймав Нюру у перехода через речку. — Говорю, ты у меня кровавыми слезами изревешься, если я за тебя возьмусь, стерва!

Нюра из-под вязанки травы тоскливо посмотрела вперед, посмотрела назад: ловушка! Кругом глухие ольховые заросли. Хоть придуши он ее здесь — никто не увидит, никто не услышит… «Вот дура-то, где попалась!» — отрешенно подумала Нюра и сбросила с плеча вязанку.

Совсем не пользуясь для передвижения батожком, размахивая им перед собой и медленно наступая, Копорушкин прижал ее вплотную к ольхово-крапивной чащобе.

— Смирись! — командовал он в полный голос. — Смирись, говорю. Не пожалеешь! Война еще когда кончится… Да и как она еще кончится… Со мной не пропадешь. А так — пущу по этапу. Нет — сам допеку, у меня не вырвешься!

Нюра вспомнила его собаку, приученную впускать, но не выпускать со двора чужих, и почувствовала, как ознобило ей сердце холодком отчаяния.

Где-то в кустах, в стороне от дороги, раздалось фырканье лошади. Нюра было обрадовалась: выручка идет, но тут же осенила догадка — это бригадир припрятал своего жеребца от людских глаз! Давно, значит, поджидал Нюру…

Левый глаз Копорушкина заплыл багровым кровоподтеком. Свернуло набок, засветило недобрым румянцем и нос. Даже рот его кривился, а верхняя губа выдавалась далеко вперед.

— Все, весь колхоз в моих руках! — исступленно, как пьяный, твердил Копорушкин. — А с тобой, замухрышкой, тихоней несчастной, я и подавно чикаться не собираюсь! Не мытьем, так катаньем возьму! Смирись!

Нет, это был уже не тот Копорушкин, который обычно не говорил, а мямлил, не дышал, а кряхтел, не вздыхал, а пристанывал, вообще, не жил, а только раскачивался. Это был другой Копорушкин, и от этого пощады действительно ждать было нечего.

— Пошли! — скомандовал он, кивая в кусты, и взял на изготовку батожок, целясь острым концом Нюре в живот. — Ну?

— Э-эг-ге-ге-е-ей! Пошевеливайся давай! — послышался боевой клич ковбоя, и в ложбинку с отчаянным тарахтеньем скатилась повозка, в оглоблях которой, как подвешенная, болталась комолая корова.

— Садись — крикнул Минька, уставясь на Нюру большими, все понимающими главами. — Подвезу.

Нюра подхватила вязанку и, оттолкнув ею Копорушкина, одним прыжком взлетела в телегу. Под колесами зашумела вода, зачавкала грязь и опять загудел каменистый подъем.

— Спасибо, Миня! — заплакала Нюра, когда выбрались из низины и показались крайние дома улицы.

— Ладно, чего там, — буркнул мальчонка. — Я уж второй раз проезжаю тут. Гляжу давеча: прячется в кустах. Я и виду не подал — проехал мимо. А потом завернул верхней дорогой обратно. Слышал я, как ты его сегодня отделала. Молодец…

— Ой, Миня, Миня! — только и вымолвила Нюра.

— Ну, погоди! — погрозил парнишка назад. — Подрасту — так он у меня на обе ноги захромает!