Фермер вернулся.
Прямо сейчас он, тихо ругаясь, возится в примерочной моего магазина. Гляжу на грязные шнурки заляпанных рабочих ботинок, что выглядывают из-под занавески, и вздыхаю. После его ухода придется немедленно браться за швабру. Впрочем, грядущая уборка меня не особо волнует. Мне просто хочется, чтобы клиенту уже хоть что-нибудь подошло.
Вдруг фермер резко выпрямляется, и его макушка показывается над занавеской. Наши взгляды на миг встречаются в зеркале, обрамленном мигающей рождественской гирляндой, и меня окатывает волна смущения. Вот черт, он заметил, что я на него пялюсь. Опускаю глаза и продолжаю заштриховывать ворот на эскизе будущего платья-пиджака.
В бесконечном потоке рождественских песен, льющихся из старой стереосистемы, возникает пауза, а потом на смену Элвису приходит Last Christmas от Wham!. Насколько же это все кажется неуместным! Да на улице даже не холодно, не то что у нас, в Чикаго. Сегодня и правда уже двадцать второе декабря? Фонари украшены огромными колокольчиками, а вечером высоченная елка на главной площади вспыхнет разноцветными винтажными огнями. Наверное, Рождество в Техасе просто другое, не такое, к какому я привыкла.
Из примерочной доносится разочарованное ворчание, и я сникаю. Неужели из всей кучи поношенных джинсов, которые он меряет уже битых десять минут, ему так ничего и не подошло?
Мгновение спустя обветренная рука отдергивает занавеску, хмурый фермер выходит из примерочной, и я вспоминаю, почему ему в жизни не найти себе одежду в комиссионке. Парень буквально гигант. Два метра чистой мощи. Широкоплечий, крепкий. Грязный от работы на земле. Неприветливый на вид. Даже гризли убрался бы с его дороги.
А еще он краснеет, как помидор.
Фермер подходит к прилавку, неся одну-единственную пару джинсов — остальные аккуратной стопкой лежат в примерочной. Он громоподобно прокашливается, я вздрагиваю и роняю карандаш. И без того красное лицо мужчины становится пунцовым.
Карие глаза проникновенно смотрят на меня сверху вниз. Ну то есть мне действительно приходится запрокидывать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Вдруг я ощущаю покалывание чуть ниже пупка, которое затем перерастает в волну жара, и она прокатывается по спине, отдаваясь в каждом нерве. Вообще в каждом. И что это сейчас было?
Чуть помешкав, фермер кладет джинсы на прилавок и подталкивает их ко мне.
— Они не подходят, но когда я попытался их снять, то нечаянно порвал. — Он опускает голову. — Я заплачу.
А, вот почему он так смутился.
— Это необязательно.
— Пожалуйста, скажите сколько.
Упомянутые джинсы — просто старая тряпка, потрепанная, выцветшая и залатанная.
— Пять долларов.
Фермер явно мне не верит и кладет на прилавок двадцатку.
— Остальное — компенсация за беспорядок, мэм. Прошу прощения.
Как и в прошлые три раза, когда он являлся за джинсами в комиссионку, где я работаю, прежде чем уйти, он на миг замирает и смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать.
Может, познакомиться. Может, попросить мой номер телефона.
С одной стороны, я и сама не против.
С другой, пусть лучше не просит, ведь мне придется ему отказать.
Пятимесячный младенец, спящий в крохотной подсобке, — гарантия того, что ни на какое свидание я не пойду. Спасибо, что мне вообще разрешили брать сына с собой на работу.
Спасибо, что владельцы — пожилая пара — позволяют мне выставлять на витрине свои перешитые вещи и не забирают вырученные за них деньги. Еще хозяева идут навстречу, если мне нужно отлучиться ради Сонни, например сводить его к педиатру или полечить простуду. Здесь не жалуют незваных гостей из крупных городов, так что да, мне повезло.
Надеяться на что-то большее было бы просто эгоистично.
Вдобавок в мужчинах я все равно не разбираюсь. Может, у этого фермера поганый характер или он маменькин сынок. А может, у него по дому удав свободно ползает. Или он держит на кухне манекен и обсуждает с ним урожай и надои. Откуда ж мне знать.
Короче говоря, номер я ему не дам.
Однако по какой-то необъяснимой причине, когда он опускает голову и уже поворачивается к выходу, у меня вырывается:
— Знаете, я могу сшить вам джинсы. На заказ.
Он резко тормозит и оглядывается на меня, прищурившись.
— А вас не затруднит?
— Вовсе нет. Мне нравится шить одежду. — Я рассеянно киваю на вешалку с моими товарами и тут же жалею о сказанном.
Прозвучало так, будто я хвастаюсь, а ведь просто хотелось ободрить беднягу.
— В смысле мне нравится шить новую одежду из старой.
— Откуда вы? — внезапно спрашивает он.
У него низкий и глубокий голос, таким только в церкви гимны петь.
— Что?
Фермер раздраженно встряхивает головой, явно сердясь на самого себя.
— Я знаком со всеми в этом городке, а вот вас не знаю. Вы просто однажды здесь появились, — кивает он на прилавок.
— Так почему бы для начала не спросить мое имя? — мягко поддразниваю его я.
«Осторожно, это уже почти флирт».
Похоже, флиртуют с ним нечасто: он смотрит на меня так, будто ушам не верит, а его мощная грудь вздымается и опадает чаще, чем прежде.
— И как вас зовут? Если вы не против представиться.
Либо он хороший актер, либо и правда совсем безобиден.
— Я Иви, — протягиваю я руку через прилавок. — Иви Кроув.
Он глядит на мою ладонь и обхватывает ее своей гигантской лапищей. Ну просто полярный медведь, берущий леденцовую палочку.
— Люк Уорд.
Прикосновение загрубевшей от работы ладони к моей нежной коже оказывается неожиданно приятным. Интересно, каково было бы, если б он сжал мои бедра, позволяя оседлать себя? Боже, я уже так долго одна, что порадовалась бы, даже если б этот мужчина почесал меня за ухом. Наверное, застучала бы ногой, как кокер-спаниель.
— Приятно официально с вами познакомиться, Люк.
— Иви, — повторяет он, будто смакуя мое имя, и задумчиво хмыкает. Люк до сих пор держит мою руку, но, кажется, даже этого не осознает. — Как и говорил, не хотел бы вас утруждать.
— Ничего сложного, клянусь. Но мне придется снять с вас мерки.
— О нет. — Он наконец разжимает ладонь и пятится к выходу, снова красный как пожарная машина. — Пожалуй, нет.
— Да там ничего особенного, я за минутку управлюсь.
— Давайте так: если придут джинсы размером побольше, вы просто отложите их для меня.
— Сомневаюсь, что это случится, Люк. Все-таки вы… — Я обвожу его жестом. — Весьма впечатляющий.
— А я всегда про вас так думал.
Его ошеломительное признание обрушивается на меня как пианино на тротуар, пусть и не с таким оглушительным звуком. Нет, не может быть, он не заигрывает со мной. Похоже, Люк вообще не собирался это говорить, и потому его слова особенно меня трогают. Они кажутся такими искренними. Мурашки пробегают под моим платьем-рубашкой, а глаза… увлажняются? В последнее время я особенно ценю хорошее отношение, пусть даже его фраза выходит за рамки простой вежливости.
Кажется… я ему нравлюсь. И таким вот образом он дал мне это понять.
— Спасибо, — с трудом произношу я, не представляя, что дальше делать или говорить.
Сын избавляет меня от сомнений: он начинает плакать в своем манежике, где до сих пор мирно спал.
Люк таращится на меня, словно спрашивая: «Это что, твой?»
Я утвердительно вздергиваю подбородок.
Его воодушевление гаснет, и он смывается из магазина буквально в считаные секунды.
— Видимо, матери-одиночки без собственного жилья не в его вкусе, — тихо говорю я сыну минуту спустя, пока расхаживаю перед кассой, убаюкивая его. — Ему же хуже, верно, малыш?
Не желаю признаваться даже самой себе, насколько меня задела реакция Люка.
Дура. Ты такая дура. Да ты же его имя узнала буквально десять минут назад.
И на свидания я не хочу. Не могу. Местных нянечек я не знаю, да и позволить себе их услуги не смогла бы.
И все же…
— Знаешь что, Сонни? К черту мерки. Я пошью ему лучшие джинсы в его жизни. Он от меня так легко не отделается.