Тяжелое финансовое и экономическое положение страны в 1819–1820 гг. сложилось не только из-за огромных военных расходов, но и из-за утраты традиционного для Чили рынка пшеницы в Перу. За годы Войны за независимость производство сельскохозяйственных продуктов, главной отрасли чилийской экономики, упало на 20–25%[782]. На севере страны были практически парализованы многие горнорудные шахты, что наносило огромный ущерб Монетному двору, создавая дефицит наличных денег в стране. Причиной тому были постоянные мобилизации рудокопов в войска и ополчение разными воюющими сторонами, то роялистами, то патриотами. Отсутствие серебра в Монетном дворе усугубляла процветавшая контрабанда этого металла, о чем постоянно сетовали власти[783].
Вместе с тем свобода торговли создала условия для процветания некоторых торговых домов, ввозивших товары из Европы. В сентябре 1820 г. правительство приняло меры, имевшие огромные последствия для Чили и для всего тихоокеанского региона. В Вальпараисо были созданы свободные от налогов склады товаров, предназначенные для торговли в регионе, при крайне низкой цене хранения[784]. В 1810 г. Вальпараисо был портом, торговавшим исключительно зерном с Перу, но в короткий срок он превратился в центр всей региональной торговли. Население города, насчитывавшего 6 тысяч человек в 1817 г., за десять лет удвоилось[785]. Только иностранцев в нем насчитывалось три тысячи человек, многие из них приняли чилийское гражданство. Чилийские купцы даже строили планы установления постоянной торговли с Индией. Доходы таможни Вальпараисо с 1810 г. по 1821 г. увеличились в 20 раз[786].
Первым ответил на политику чилийского правительства в сфере торговли английский капитал. С 1817 по 1823 г. ввоз английских товаров в Чили увеличился более чем в 10 раз. Отчет британского консула в Вальпараисо Х.Р. Нюгента Лорду Каннингу в 1825 г. указывал, что из 1 320 000 песо доходов чилийской таможни (усредненная цифра в период 1821–1823) 950 000 давали пошлины на товары английских купцов, плюс 80 000 от товаров из британской Индии[787]. Пользуясь выгодной конъюнктурой, связанной с масштабными закупками государством военного снаряжения и вооружений, в Чили активно действовали 40 крупных английских коммерсантов[788]. Посетивший в 1822 г. Вальпараисо англичанин Гильберт Матисон отмечал: «Англичане и североамериканцы, казалось, составляли основное население этого города, столько было моряков, торговых агентов и деловых людей, что если бы не жалкий вид этого места, могло показаться, что вы находитесь в английских владениях»[789].
Правительство Чили проявляло большой интерес к развитию в стране не только торговли, но и сельского хозяйства, ремесел. В 1821 г. было завершено строительство канала от реки Майпу в центральную долину, в район Сантьяго, что должно было решить проблему с водоснабжением поместий этого региона. Результатом стало увеличение производства сельскохозяйственных продуктов в стране. В конце 1821 г. О’Хиггинс, поддержанный Сенатом, предложил проект отправки за счет государства в Европу чилийцев для обучения новым ремеслам. Также политикой государства объявлялось привлечение в страну иностранцев, прежде всего, ремесленников и промышленников[790].
Постоянные контрибуции и насильственные займы обескровили экономику Чили. Опустошение и упадок особенно чувствовались на юге страны, в провинции Консепсьон, где еще продолжалась война с роялистскими партизанами и бандолерос. Побывавший там русский путешественник О. Коцебу писал: «На этой дороге [от Талькауано до Консепсьона — АЩ.], прежде[791] столь привлекательной, на каждом шагу виднелись разрушения, причиненные войной. Спалённые деревни, невозделанные поля, вырубленные живые изгороди, состоявшие из плодовых деревьев, множество нищих — таковы были печальные следы происходившей здесь трагедии. Нам бросилось в глаза и то, что исчезли многочисленные стада крупного рогатого скота и отары овец, некогда украшавшие окрестные пастбища… Город тоже был разрушен. Его большая часть лежала в развалинах, пустынная и заброшенная. А в уцелевших домах жили не полезные граждане, то есть предприимчивые купцы или трудолюбивые ремесленники, а солдаты». Коцебу отмечал ухудшение положения чилийцев, в том числе и из высших классов: «И всё же в столь богатых прежде домах я заметил признаки обнищания. Так, многочисленная серебряная посуда, которая восемь лет назад имелась даже у бедных жителей, теперь совершенно исчезла, её заменил грубый фаянс. Мои хозяева робко жаловались на войну, которая бушевала здесь во всей своей отвратительной жестокости, совершенно разорив богатейшие семьи»[792].
Разорение и опустошение затронуло почти все районы Чили. Серьезной проблемой стал расцвет преступности, повсюду рыскали бандолерос. 30 декабря 1818 г. сенат установил драконовские нормы для судебных дел бандолерос, чрезвычайно упростив расправу и установив смертную казнь за разбои[793]. Но даже эти жесткие меры не могли изменить ситуацию, ибо она порождалась экономической разрухой в чилийской провинции. Ежедневно только вокруг Сантьяго в 1818 г. находили по 5 трупов, регистрировали 10–12 разбойных нападений[794]. Побывавший в 1822 г. в Чили английский путешественник Гильберт Матисон отмечал, что по стране можно передвигаться только хорошо вооруженным. Он писал: «Жестокие нравы и бродяжничество заметно увеличились в годы беспорядка революции и войны, усилились из-за несправедливости судебной системы, которая дискредитирует правительство и ещё больше способствует росту преступности»[795].
В стране стало появляться недовольство диктатурой, принимавшей решения без учета мнения общества. Большинство судьбоносных решений принималось «братьями» ложи «Лаутаро». Влияние ложи и аргентинских военных в политических делах Чили вызывало ревность со стороны местных элит, отстраненных О’Хиггинсом и военными от управления страной. Согласная с этим диктатом на время войны, чилийская аристократия постепенно переходила в оппозицию и стала оказывать сопротивление правительству О’Хиггинса[796].
Либеральная умеренность О’Хиггинса не могла компенсировать отсутствие демократии. Никто не избирался, все назначались правительством без учета мнения местного населения в провинциях. То, что было приемлемо в годы войны, когда речь шла о самом существовании независимого государства, после переноса военных действий в Перу казалось уже неоправданно тяжелой и несправедливой диктатурой.
Состояние кризиса и социальной катастрофы отражалось на государственных делах, на текущей политике диктатуры О’Хиггинса. Первейшей проблемой правительства была финансовая несостоятельность, огромный внутренний долг и отсутствие наличных денежных средств. Государство находилось на краю банкротства. Ирисарри в Лондоне в 1822 г. смог заключить заем на сумму в 5 млн песо на 30 лет, причем выплаты по процентам составили больше половины самого займа[797]. У правительства О’Хиггинса не было другого выхода, к тому же оно рассчитывало на покрытие расходов по освобождению Перу правительством этого уже независимого государства.
2 мая 1820 г. бывший высокий чин правительства роялистов в период реконкисты 1814–1817 гг. Хосе Антонио Родригес Альдеа занял пост министра финансов. Он был родом из Чильяна, как и семья О’Хиггинса. Это был деятельный, но крайне непопулярный министр, человек со старыми представлениями об экономической политике, не готовый управлять страной, которая лишь начинала формироваться, предпочитавший практику колониального времени. К тому же он был человеком завистливым и предубежденным, склонным к интригам и мелочному политиканству. Однако Родригес Альдеа приобрел огромное влияние на О’Хиггинса.
Все современники, оставившие воспоминания об О’Хиггинсе, отмечали его подверженность влиянию ближайшего окружения[798]. Он отличался верностью своим соратникам, но при этом сам становился объектом манипуляций. Даже от посторонних наблюдателей, иностранцев, посещавших Чили, не могли ускользнуть эти недостатки О’Хиггинса, его слабый характер[799]. Особым расположением министр Родригес пользовался у матери и сестры Правителя, во всем поддерживавших своего земляка. В стране стали говорить о камарилье, которая правит от имени О’Хиггинса. Правителя обвиняли с том, что он более верен своим «братьям» из ложи «Лаутаро», чем интересам Чили[800].
Правительство в полностью разоренной стране не могло собрать налогов. Когда Родригес пришел в кабинет министров, он пообещал отменить все прямые и чрезвычайные налоги. И он это обещание выполнил[801]. Но одновременно вводились новые, в основном косвенные налоги. В 1820 г. ввели дополнительное обложение сахара и парагвайского чая-мате. Однако вместо новых доходов власти получили лишь рост контрабанды. В правительстве понимали, что необходимо упорядочить налогообложение, отменив некоторые неработающие или разорительные для людей налоги. 1 июня 1821 г. был отменен чрезвычайный ежемесячный подушный налог, введенный в самый разгар войны в 1817 г.[802]
Ранее была отменена государственная монополия на табак. Чилийские власти рассчитывали, что либерализация этого промысла, хотя и лишит их части доходов от продажи табака по монопольным ценам, создаст целую процветающую отрасль в будущем. Теперь же потребности казны в стабильных доходах заставили правительство дать задний ход и восстановить монополию.
Недовольство чилийцев вызывали льготы, предоставляемые некоторым торговцам, особый привилегированный статус иностранных коммерсантов, получавших гарантии государства. Консерваторы были недовольны жесткой политикой в отношении священников, высылками роялистов, предоставлением прав протестантам, а также новыми явлениями в жизни общества, такими как, развитие театра, литературы, газеты и прочее, что казалось им проявлением еретичества и богохульства.
Первые публичные проявления недовольства были резко пресечены правительством. В июле 1821 г. контр-адмирал Бланко Энкалада, выступая на заседании «Общества друзей страны», говорил о невозможности развивать народное просвещение при сегодняшнем правительстве, намекая на злой гений министра Родригеса. Речь Бланко была весьма умеренной, напрямую он не называл никого[803]. Тем более неадекватной была реакция правительства, взявшего под стражу адмирала и посадившего его под домашний арест. О’Хиггинс довел дело до процесса, как того требовала его камарилья, и даже был готов приговор: высылка. Но затем О’Хиггинс, обрадованный новостями из Перу о взятии патриотами Лимы, не стал наказывать адмирала и отправил его с миссией к Сан-Мартину[804].
Внутри правительства также возникло напряжение вокруг фигуры Родригеса Альдеа. Ему противостоял бессменный военный министр Х.И. Сентено. Это не были идейные или политические противоречия, оба министра боролись за влияние на Верховного правителя. Со временем влияние Сентено уменьшалось. Последней чертой в этом деле стало выступление Бланко Энкалады, который приходился родственником Сентено[805]. После этого Родригес добился выхода Сентено из правительства. Его отправили губернатором в Вальпараисо, а функции его министерства взял на себя Родригес, ставший всемогущим министром О’Хиггинса.
Эти события совпали с объявлением нового принудительного займа. В условиях, когда война шла далеко в Перу, а экономика была обескровлена бесчисленными займами и налогами, это мера вызвала большое недовольство. Люди стали обвинять Родригеса в коррупции, в воровстве фондов, что с такими жертвами удавалось собрать в качестве налогов и займов. Правительство делало закупки товаров, расплачиваясь бонами, которые затем вовлекались в спекулятивные операции.
Общественное мнение обвиняло министра и сестру О’Хиггинса в личном интересе в этих делах. Скандальным делом были аферы Антонио Аркоса, бывшего офицера Андской армии, испанца-«афрансесадо», прибывшего в Америку в 1814 г. после поражения наполеоновской армии, в которой он служил[806]. Аркос выкупил весь наличный табак на рынке, и сразу после этого правительство во много раз увеличило пошлины на ввозимый табак. В результате цены взлетели, а Аркос на этой операции обогатился. Английская путешественница Мария Грахэм писала: «В Чили все убеждены, что министр Родригес, считающий, что в основе общественного процветания лежит богатство частных лиц, занимается спекуляциями в компании со своим другом коммерсантом Аркосом»[807]. Народ был убежден, что эта операция была проведена в сговоре с министерством и семьей Правителя. Правда, имя самого Правителя ещё оставалось незапятнанным, он пользовался большим авторитетом[808].
Все чаще стали говорить о том, что режим диктатуры является временным, он был нужен во время войны, но сейчас пора уже переходить к нормальной жизни. Под этим подразумевался созыв конгресса и выработка новой конституции, проведение реальных выборов. Эти мысли стали широко популярны даже среди членов сената.
С середины 1821 г. отношения О’Хиггинса и им же назначенного сената стали обострятся. Посторонний наблюдатель Мария Грахэм отмечала рост недовольства системой правления, которую все характеризовали как «деспотическую олигархию»[809]. Недовольство зрело и среди главной опоры диктатуры: военных. Они были недовольны доминированием аргентинцев из ложи «Лаутаро»[810].
Сенат стал сопротивляться введению новых налогов и займов, что раздражало О’Хиггинса. По конституции 1818 г. сенат, хотя и казался лишь придатком исполнительной власти, так как его члены назначались Правителем, обладал самыми широкими полномочиями. Он должен был утверждать все акты Правителя. Этим возмущался Кокрен, называвший сенат «аномалией в государственной системе Чили» и считавший, что он узурпировал власть Правителя[811]. Сенат при желании мог стать препятствием для единоличной власти диктатора. В сентябре О’Хиггинс даже подумывал распустить сенат и править без него, но по разумному размышлению решил воздержаться от этого шага.
В начале 1822 г. из 5 членов сената в Чили остались лишь трое. Один отправился с посольством в Рим, а другой был отослан со специальной миссией в Перу. В связи с этим 22 января Правитель предложил сенаторам более не собираться. Сенат отказался, заявив при этом, что готов пойти на самороспуск при условии созыва конгресса, который примет решение о будущем страны. К тому же сенат напомнил Правителю, что по конституции 1818 г. следовало избирать губернаторов городов, а не назначать их[812].
В марте 1822 г. сенат потребовал провести выборы губернаторов и настаивал на ограничении их срока пребывания в должности тремя годами. В послании сената говорилось: «Так как республика, все её провинции и города свободны от внешних и внутренних врагов, они уже могут воспользоваться сладкими плодами свободы… Статья 1 третьей главы нашей временной конституции предоставляет столице, всем городам и поселкам государства право избирать губернаторов… Сенат считает своевременным проведение выборов»[813].
Более того, сенаторы просили правителя направить на места проверяющих деятельность губернаторов[814]. О’Хиггинс сопротивлялся, не желая уступать. Неожиданную поддержку сенаторы получили от Камило Энрикеса, вернувшегося тогда в Чили. По приезду ему были оказаны самые большие почести. Энрикес выразил О’Хиггинсу мнение, что настало время выполнения всех целей чилийской революции, в том числе и установления демократии[815].
О’Хиггинс был вынужден согласиться с идейным отцом чилийской независимости, но считал, что изменения должны быть умеренными, так как во что бы то ни стало надо избежать опасности, пережитой Чили во времена «Старой родины»: обострения внутренней политической борьбы. Верховный правитель чувствовал себя уставшим, часто на публичных встречах говорил о желании уйти в отставку[816]. Однако, он был человеком долга и считал неприемлемым уход со сцены в столь трагических обстоятельствах. О’Хиггинс писал, что в первую очередь он «должен обезвредить монстра анархии»[817].
Министр Родригес предлагал созвать контролируемые сверху ассамблеи на местах, которые бы выбрали нужных правительству людей. На призыв сената провести выборы Правитель никак не ответил, а 7 мая 1822 г. подписал декрет, выходивший за рамки конституции 1818 г.: без согласования с сенатом созывал выборы Подготовительного собрания, которое должно было создать Представительную палату[818].
29 мая 1822 г. сенат собрался последний раз и самораспустился, совершив тем самым в глазах Правителя акт анархии: не стал действовать в соответствии с его указаниями. Фронда назначенного самим Правителем сената была проявлением всеобщего недовольства элитой стилем правления О’Хиггинса.
О’Хиггинс отправил по провинциям указания властям полностью проконтролировать выборы и добиться избрания лишь лояльных правительству депутатов. Декрет о выборах сопровождало секретное письмо губернаторам, которым предписывалось обеспечить избрание лишь тех, кто соответствовал критериям верности диктатору[819]. В такой небольшой стране как Чили такие секреты моментально становились достоянием гласности. Были проведены выборы, напоминавшие фарс. Почти везде был лишь один кандидат, за которого голосовали единогласно. Большинство депутатов были далеки от политики. От Вальдивии был избран Камило Энрикес, хотя большинство голосов получил другой кандидат. Эти выборы не могли быть легитимными в глазах народа.
23 июля 1822 г. собрание открыло свои заседания. О’Хиггинс в театральном стиле сложил с себя полномочия, передав власть собранию. Естественно, депутаты не приняли отставку, упросив Правителя остаться на своем посту. Затем Подготовительное собрание само себя объявило законодательной ассамблеей, что было узурпацией полномочий согласно конституции 1818 г. и впоследствии послужило основанием для обвинений в нелегитимности власти.
Собрание по предложению Камило Энрикеса приняло акт об амнистии. Правда, при этом Верховный правитель вновь единолично решал, кого миловать. 3 октября 1822 г. министр Родригес предложил новый Торговый регламент. Этот документ был выдержан в протекционистском и меркантилистском духе. Торговля ограничивалась массой поборов и самых мелких и бесполезных запретов. Регламент не мог не вызвать ропота, особенно среди коммерсантов. О’Хиггинсу припомнили его обещания, данные в 1820 г., когда после отхода эскадры с освободительной экспедицией в Перу казалось, что война закончилась и наступает время созидания. Тогда диктатор, отказываясь созвать конгресс, обещал: «Я наведу порядок в экономике, во всех ее отраслях; буду осуществлять правосудие; уничтожу все разоряющие налоги; освобожу торговлю от запретов и монополий»[820]. Теперь же он вводил их вновь.
Несмотря на сопротивление, регламент был принят, но депутаты отменили 23 статьи, содержащие дополнительные поборы и запреты для торговли[821]. Даже в этом виде документ был шагом назад по сравнению с уже предоставленными свободами торговли. Упоминавшаяся ранее путешественница Мария Грахэм с удивлением ознакомилась с этим регламентом, посчитав его вредоносным как для частных лиц, так и для казны государства. Вину за него она возлагала на министра Родригеса и его приятеля Аркоса. Она считала, что этот регламент ведет к упадку и разорению. Грахэм писала: «Кроме табака и алкоголя они монополизировали торговлю хлопковыми тканями и сукном, только лавки Аркоса могли продавать эти товары. Кроме того, из-за отсутствия мелкой разменной монеты были выпущены денежные купоны, которые можно было отоварить лишь в лавках монополистов… Всё это ведет к упадку хозяйства и снижению налоговых поступлений. Народ перестает производить собственные ткани, так как в этих лавках покупает иностранные и, таким образом, лишает рабочие руки применения, снижаются доходы людей, а значит и потребление, в том числе импорта, а от этого страдает казна»[822].
Главный орган торговой элиты Консуладо Сантьяго «от имени всей торговли» умолял отменить этот регламент. Налоги, установленные в нем, также не устраивали горнозаводчиков и кабильдо городов: первых возмущали высокие пошлины на металлы, а вторых — новые налоги на пшеничную муку, что задевало все слои населения[823].
Тогда же в октябре 1822 г. О’Хиггинс заявил, что предыдущий режим и конституция являлись временными, а совещанию следовало принять новый основной закон. Текст её уже был подготовлен в правительстве. Её автором был Родригес Альдеа. По этому документу Верховный правитель мог оставаться на своем посту ещё десять лет. О’Хиггинс рассчитывал, что собрание примет конституцию без возражений и был удивлен сопротивлением. Депутат Х.М. Иррарасабаль высказал сомнения по поводу полномочий собрания принимать конституцию. Это выступление стало сигналом и для других оппозиционеров, потребовавших ограничения власти не только министра Родригеса, но и самого О’Хиггинса[824].
На собрании происходили процессы, которые Правитель уже не контролировал. Все депутаты были избраны по спискам, составленным О’Хиггинсом, и по его мысли они должны были вести себя как военные: подчиняться власти и выполнять её указания. А между тем депутаты заявляли о своем праве разрабатывать и принимать законы[825]. О’Хиггинс игнорировал эти сигналы, свидетельствующие о нежелании политической элиты далее терпеть диктатуру.
Несмотря на протесты 23 октября 1822 г. ассамблея приняла конституцию[826]. Новый основной закон был хорошо продуманным и разумным документом. Он брал за основу кадисскую конституцию 1812 г., гарантировал все основные гражданские права. Парламент состоял из двух палат. Низшая избиралась на основе очень сложной системы, в которой участвовали кабильдо, назначавшие выборщиков, из которых по жребию выбирался депутат. Эта система предоставляла большие возможности для подтасовок. Верхняя палата состояла из «самых достойных граждан», из них половина назначалась правителем, другую половину избирала нижняя палата. Парламент заседал не более трех месяцев в году, а между сессиями работала комиссия депутатов[827].
После принятия конституции О’Хиггинс обратился к решению срочных проблем, связанных с неуплатой жалования эскадре и бедственным положением в Консепсьоне, где люди умирали от голода. В 1822 г. в провинции Консепсьон от голода умерло 700 человек. В стране вновь был объявлен принудительный заем, но денег собрать не удалось. В марте 1821 г. О’Хиггинс писал Сан-Мартину: «Никто не дает в долг ни под 40%, наша армия на юге не получает оплаты, с момента отхода эскадры чиновники, да и я сам не получаем жалования. Со стыдом признаюсь, что для личных трат должен ежемесячно с трудом искать, кто мне одолжит 500 песо»[828].
19 ноября 1822 г. произошло трагическое событие: Вальпараисо был разрушен сильнейшим землетрясением. Население восприняло это как Божье наказание за уступки еретикам, за разрешение создать некатолическое кладбище в городе. Камило Энрикес вынужден был даже выступить в газете с научным объяснением причин землетрясений. Народ возлагал вину за эти несчастья на О’Хиггинса. В тот момент О’Хиггинс был в порту и едва не погиб. Навалившиеся несчастья депрессивно действовали на него, все отмечали его усталость. Он шел к концу своего правления.
Диктатура О’Хиггинса включала в себя военный элемент, была, по определению Г. Саласара, своеобразным «военным цезаризмом»[829]. Эта не была военная диктатура, опирающаяся только на силу штыков. Цезаристская диктатура, хотя и была авторитарной по форме, опиралась на либеральные принципы, на защиту гражданских прав, собственности и, главное, независимости страны. Она считала своим призванием ввести в обществе новые обычаи и свободы, пусть силой и принуждением.
Цезаристская диктатура обеспечивала новый тип легитимации, столь же прочный, как религиозный принцип при монархическом правлении[830]. Она оправдывала свое существование не только потребностями ведения войны, но, главным образом, освящалась военными победами. Диктатура О’Хиггинса получила свою легитимацию в победах при Чакабуко и Майпу. Длительное отсутствие побед, особенно неудачи Сан-Мартина в Перу, равно как и победы эскадры вопреки командующему, лишали диктатуру доверия граждан, подрывали её легитимацию. Кризис режима «военного цезаризма» был неизбежен.
Диктатура испытывала трудности не только в столичной политике, но и в провинции, прежде всего, на юге. Ситуация в Консепсьоне была трагической. Крестьяне окрестных деревень были разорены и разбежались. Если за годы Войны за независимость сельское производство в центральных провинциях Чили упало на одну пятую часть, то в Консепсьоне оно составляло лишь 30–40% от уровня 1810 г.[831]
Губернатором провинции Консепсьон был Р. Фрейре, который к 1822 г. все более проявлял недовольство властями в Сантьяго, особенно министром Родригесом Альдеа. Причиной этого недовольства были постоянные отказы в деньгах, в которых так нуждалась провинция и войска. Более того, Фрейре был убежден, что это является проявлением личной неприязни министра к нему[832]. В целом Фрейре считал, что Сантьяго мало заботят проблемы провинций. Недовольство в Консепсьоне подогревалось прокламациями, получаемыми из Сантьяго, в которых правительство обвинялось в деспотизме.
В ноябре 1822 г. в столицу из Консепсьона приходили тревожные известия о зреющем взрыве недовольства. О’Хиггинс не воспринял всерьез эти новости, считая их преувеличенными. Принятие конституции в октябре, авторство которой приписывалось Родригесу, было неодобрительно воспринято в Консепсьоне. Открыто говорили о несостоятельности принятых Собранием законов. Новая конституция делила провинцию Консепсьон на отдельные департаменты, подчиненные напрямую Сантьяго, что умоляло политический вес главного города юга[833]. Это вызвало большое волнение среди местной элиты. Для многих была очевидной близость восстания в Консепсьоне.
Фрейре решил возглавить оппозицию. Получив текст новой конституции, он пошёл на открытый конфликт с центральной властью, не желавшей учитывать мнения провинций[834]. Он даже попытался привлечь на свою сторону Кокрена, командовавшего эскадрой, чьи отношения с правительством и с Сан-Мартином, только что появившимся в Чили после отставки в Перу, были весьма напряженными. Кокрен же твердо стоял на том, что не его дело вмешиваться во внутриполитические дела Чили. К тому же он глубоко уважал О’Хиггинса.
22 ноября революция в Консепсьоне стала фактом. Её глава Фрейре выпустил прокламацию, в которой объявлял незаконными все решения Собрания, которое навязало народу конституцию под угрозой штыков. Он обвинял деспотическую верховную власть в забвении прав и свобод граждан[835]. Фрейре призывал все кабильдо собраться «без различия классов» и избрать представителей на провинциальную ассамблею, которая должна собраться 30 ноября и определить дальнейшую политику провинции[836].
Фрейре с энтузиазмом поддержало население. На центральной площади народ сжег Торговый регламент и другие бумаги и распоряжения министра Родригеса. Народ потребовал от Фрейре свержения Родригеса и выразил готовность идти на вооруженный конфликт с правительством. Другим требованием стал созыв народного собрания[837].
Население собралось на выборы, в которых участвовали как землевладельцы и собственники, так и простые крестьяне и рабочие. Между тем, Фрейре направил письма губернаторам провинций, в которых жестко критиковал О’Хиггинса. 8 декабря 1822 г. представители городов и кабильдо Консепсьона собрались на «Ассамблею Свободных Народов Консепсьона», она постановила бороться за конституционное устройство страны, которое могло быть принято лишь «при свободном волеизъявлении народов»[838]. На следующий день Фрейре ушел в отставку, но через день был демократически избран губернатором.
Восставший Консепсьон выдвигал в качестве основных претензий к О’Хиггинсу фальсификацию выборов и манипуляцию представительным собранием в целях сохранения личной власти. В качестве самых неприемлемых актов назывались Торговый регламент и конституция. Ассамблея утверждала, что предыдущие выборы были узурпацией народного суверенитета, следовательно, центральные власти не могут ожидать покорности со стороны провинций, естественной реакцией которых станет неподчинение и восстание[839].
Фрейре обратился к Сан-Мартину с просьбой стать посредником в переговорах со столичными властями во избежание гражданской войны. Главным требованием была отставка О’Хиггинса. В подтверждение серьезности намерений отряд из Консепсьона перешел реку Мауле и занял без какого-либо сопротивления Тальку.
О’Хиггинс потребовал от парламента чрезвычайных полномочий для подавления мятежа на юге. Стали готовиться войска, но делалось это медленно и без особого энтузиазма, так как О’Хиггинс рассчитывал добиться умиротворения без военных действий. Матросы эскадры получили приказ сойти на берег и прибыть в столицу для усиления войск правительства. С другой стороны, в Сантьяго распространялись слухи о грядущей отставке О’Хиггинса, о чем тот якобы говорил в своём окружении[840]. В январе 1823 г. стороны готовились к переговорам в Тальке. Между тем, Сан-Мартин и Кокрен отказались принять сторону того или другого лагеря[841], предпочтя покинуть Чили[842].
На севере в Кокимбо обстановка была близка к открытому восстанию. Там были особо недовольны новыми налогами на экспорт меди, введенными в Торговом регламенте. Английский консул в Вальпараисо К.Р. Нюгент отмечал, что из-за пошлин значение горнодобычи в экономике страны сильно уменьшилось. При этом 90% чилийского экспорта в Европу, Индию и США составляла медь Кокимбо[843]. Кокимбо воодушевлялся примером юга. Губернатор Вальпараисо, бывший министр Х.И. Сентено писал Правителю в январе 1823 г.: «Говоря откровенно, как настоящий друг, не могу скрыть от Вас того факта, что этот город [Кокимбо — А.Щ.] ещё более заражен революцией, чем Консепсьон»[844].
Фрейре послал своих эмиссаров на север в Кокимбо, где было сильно недовольство О’Хиггинсом. Послы Консепсьона убеждали собравшееся кабильдо в неизбежности своей победы и в силе армии юга. Провинция Кокимбо совместным решением кабильдо и граждан 20 декабря присоединилась к восстанию в Консепсьоне[845]. Теперь и север, и юг страны вышли из-под контроля Сантьяго. После этого наступил период перехода на сторону восстания большинства кабильдо городов страны. Сформированные в Кокимбо отряды двинулись походом на Сантьяго. Ополчения Сан-Фелипе и Лос-Андес вместо того, чтобы преградить путь к столице, присоединились к восставшим. По дороге войска росли за счет присоединявшихся жителей провинции.
В обстановке кризиса и восстания разваливалась финансовая система, созданная Родригесом при участии Аркоса. Купоны и векселя компании Аркоса принимались лишь с 40% скидкой от номинала. Сам Аркос отказывался принимать их к оплате, что было сигналом близкого краха всей системы[846].
О’Хиггинс в поисках способа умиротворить страну демонстрировал свою готовность идти на уступки. 7 января в отставку ушел ненавистный всеми министр Родригес Альдеа, а 18 января О’Хиггинс заявил, что на ближайшем заседании конгресс должен отменить Торговый регламент, вызвавший такое недовольство. 19 января в ответ на петиции созыва конгресса, О’Хиггинс заявил: «Нет ничего более желаемого для правительства, чем услышать волю народа, выраженную в рамках законного порядка»[847].
Но Фрейре не желал идти на уступки, его главным требованием была отставка О’Хиггинса. 8 января 1823 г. он написал Правителю жесткое письмо, в котором обвинял его в фальсификации народного волеизъявления[848].
18 января в Тальку на переговоры с Фрейре отправились представители О’Хиггинса. Они имели полномочия идти на любые уступки, лишь бы остановить наступление войск с юга. О’Хиггинс соглашался уйти в отставку, передав временно бразды правления Фрейре при одновременном созыве конгресса, но оставлял за собой командование армией. Пока переговорщики ехали в Тальку, по стране распространилось убеждение в предрешенности конфликта, общество находилось в состоянии возбуждения и неподчинения властям[849].
Ничто уже не могло остановить начала восстания. В январе 1823 г. в Сантьяго было неспокойно. Народ хотел перемен. Власть ускользала из рук О’Хиггинса. Войск в столице у Правителя было мало, часть из них была отправлена на север, другая на юг. Во главе революционного движения в столице встали старый радикал Х.М. Инфанте, Ф. Эррасурис и даже губернатор города Х.М. Гусман[850].
О’Хиггинс оказался в полной изоляции. 27 января в отставку ушел его последний министр. Тогда же был отменен Торговый регламент. Все это вызвало большое движение в городе. Губернатор после консультаций с видными политиками объявил созыв кабильдо абьерто на 28 января. О’Хиггинс отказался прибыть на кабильдо по его приглашению, заявив, что оно собралось незаконно. Однако вскоре командир его охраны сообщил Правителю, что солдаты решили присоединиться к народному движению. Повинуясь возмущению, О’Хиггинс пошел к солдатам и смог вновь завоевать их доверие.
Во главе колонны гвардии О’Хиггинс отправился на заседание кабильдо. На вопрос о целях собрания М. Эганъя, отдав должное заслугам О’Хиггинс, четко сформулировал требование — отставка Правителя. Инфанте потребовал немедленного созыва нового конгресса, который и выберет новую власть, так как Собрание являлось нелегитимным[851]. Б. Вера, в прошлом близкий друг диктатора, а теперь один из самых непримиримых его врагов, стал кричать: «Мартовские иды!»[852] О’Хиггинс ответил, что его нельзя запугать, и он согласен говорить лишь с ответственными людьми.
Договорились, что Правитель встретится с комиссией, составленной кабильдо абьерто. В неё вошли все 12 человек, требовавшие его отставки. Переговоры не дали результатов, на которые рассчитывал О’Хиггинс. В этот же день О’Хиггинс ушел со своего поста, передав власть хунте, выбранной кабильдо Сантьяго. После этого он заявил: «Теперь я обычный гражданин… Я готов ответить за всё, что я делал, на все ваши обвинения»[853]. Отставка О’Хиггинса отвела угрозу братоубийственной войны, и в этом его большая заслуга.
С уходом О’Хиггинса завершился период борьбы за независимость Чили. Начинался новый этап истории этой страны, время формирования государственности, демократии, ставшей главным завоеванием чилийского народа за все его двухвековое независимое существование. Ещё предстояло полностью очистить страну от роялистов. Их последний редут, остров Чилоэ будет освобожден в 1826 г., и только тогда будет завершена Война за независимость, длившаяся долгих 16 лет и стоившая неисчислимых жертв чилийскому народу.